Многих рвало не столько от качки, сколько за компанию. Было пять часов утра. Я пошёл на корму. Там никого не было. На корме действительно бросало. Там качка ощущалась уже по-настоящему, как на пилотаже. Размах был намного больше, чем в центре. Я держался за перила обоими руками и, задрав голову, смотрел, как надо мной где-то высоко нависает пенный, закручивающийся гребень гигантской, в полнеба волны. Страшно. Кажется, что из неё уже корабль не вынырнет. Вот-вот она обрушится на палубу, сметая всё живое! Но палуба вдруг вздыбливалась под ногами в гигантском прыжке, и волна оставалась далеко внизу. Тогда палуба начинала падать вниз к волне! Боже, какая прекрасная в своём ужасе пляска, какое сражение гигантов, какая сила в каждом движении! С кормы меня согнал матрос. Видимо, послали. Ладно, не положено, значит, не положено. Не будем нарушать. Пока добрался в сопровождении матросика до мостика, вдруг налетел шквал. За ним второй, третий, и началось светопреставление. Ветер гудел, где-то в страшной вышине слышен был натужный и мощный рёв, казалось, ревёт само небо. Это был шторм! Шторм вмиг согнал всю блюющую братию в чрево корабля и началось единоборство гигантов. Ветер срывал гребни волн, бросал их на палубу, визжал, свистел, ревел в снастях, волны гулко били в борта, корабль отзывался гулом на удары, словно пустая бочка.
Я мгновенно промок и поспешил вниз. Жена лежала. Ведро было пусто.
Молодец. Не зря её испытывал в городском парке. Тогда мы чуть ли не час раскачивались из всех сил и собрали зевак. Она боялась только одного — недалеко расположенного туалета, откуда доносился рёв попусту стоящих над раковиной мужиков. Травить им уже было нечем. Шторм продолжался уже трое суток. Капитан оповестил, что в условиях шторма подходить к берегу опасно, поэтому корабль будет пережидать окончания шторма в открытом море. Запасы продуктов на корабле, рассчитанные на двое суток, несмотря на шторм, были исчерпаны. Свои запасы были съедены. Люди лежали пластом. По коридорам уже никто не ходил. Не было сил. На четвёртые сутки шторм стал стихать. И тогда люди увидели огни Корсакова.
Это был уже сахалинский порт, до которого вместо суток мы добирались трое. Все, кто мог ещё ходить, высыпали на палубу. Люди кричали, бились в истерике, тянули руки к берегу, кого-то едва удержали от прыжка в воду. Но корабль в порт не шёл. Волна была настолько сильна, что корабль просто разбило бы о причал. Так, в видимости порта, мы простояли ещё около полусуток.
Корабль был похож на сумасшедший дом. До истерики доходили не только женщины и дети, не выдерживали и мужчины.
Наконец, волнение моря как-то сразу улеглось, и «Сибирь» пошла к причалу. Выгружались глубокой ночью, многие забывали какие-то свои вещи на борту и потом снова бежали с берега на корабль, на трапе творилась неразбериха. Мне пришлось дважды возвращаться на корабль. Вначале я свёл жену.
Потом сделал два рейса за чемоданами. Впервые я сам нёс оба чемодана с посудой. Тяжело! Нужно их брать порознь. И вот, наконец, я на твёрдой земле! Стою на прочной, никуда не уходящей из-под ног, не кидающей тебя вверх земле.
Не уходящей? Да нет же, уходящей! Я страшно удивился: земля, такая прочная и твёрдая вдруг стала уходить из-под ног.
Я даже почувствовал, как я начинаю падать вниз, как теряется опора, тело устремляется вниз и теряет в весе. Чертовщина какая-то! Потом пирс — прочный, тяжёлый, покрытый асфальтом, широкий пирс, на который с съезжают грузовики и по которому носятся погрузчики вдруг стал подниматься вверх со всеми пассажирами, вещами, грузовиками, кранами, рельсами! Я явственно почувствовал, как тяжелеет моё тело! Стало не по себе. Пирс качает! Это никак не укладывалось в голове, это противоречило всем моим представлениям. Я отошёл подальше от моря. Даже мне, тренированному, пришлось туго. Земля подо мной качалась. Она взлетала и падала вниз точно так же, как палуба «Сибири»! С той же частотой и амплитудой, взлетала и падала целых двое суток, качалась, когда я ходил, сидел, ел, лежал — я даже спать не мог, я просыпался от качки. Потом это прошло. Тогда я понял, каково приходится морякам, как несладок их хлеб. А ещё понял, почему моряки на твёрдой земле ходят вразвалку. Видно, это реакция организма на качку.
Город Корсаков я рассмотреть не успел. Время поджимало: беспокоило состояние жены и не хотелось терять года. На рассвете уходил поезд на север.
Мне ещё добираться до части минимум полтысячи километров. На материке, как говорят островитяне, полтысячи километров — это десять — двенадцать часов, а на острове иногда и десять километров могут растянуться на сутки.