— Послушайте, если вы не собираетесь говорить, я вешаю трубку!
Уже тяну руку к экрану, но вдруг слышу голос, который так старалась забыть:
— Привет…
Глубоко вдыхаю, пытаясь сохранить спокойствие. «Дыши… дыши…» — повторяю как мантру, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Воспоминания слишком свежи — они рвутся наружу, царапают изнутри.
— Лина? Мы можем поговорить? — его голос, когда‑то вызывавший трепет, теперь отзывается лишь тупой болью, словно тупой нож, медленно проворачивающийся в ране.
— Брайн… — выдыхаю я, и это имя обжигает губы.
— Пожалуйста… — он перебивает так резко, что я лишь беспомощно глотаю воздух. В его голосе столько отчаяния, что это почти сводит с ума. Оно проникает под кожу, пробуждает что‑то давно похороненное.
— Нам не о чем говорить, Бейтс, — мой голос звучит хрипло и неуверено, словно принадлежит кому‑то другому.
Его фамилия срывается с губ, как острый клинок. Слышу его судорожный вздох. Во мне растёт чувство обречённости, тяжёлое и неумолимое.
Я сжимаю руль так сильно, что костяшки белеют. Перед глазами вспыхивает наш последний разговор. Его тихое: «Прости…» Красивое смуглое лицо, зелёные глаза, в которых горит вина, но тут же гаснет, скрываясь за чем‑то непонятным, чужим. Он не смотрит на меня. Это жалкое извинение ранит сильнее любой пощёчины.
Он мог сказать что угодно, но выбрал самое оскорбительное. Я открыла ему душу, а он не поверил. Осознание этого бьёт под дых, парализует разум. Я всегда считала себя сильной, но после его предательства что‑то во мне надломилось — будто хрупкая статуэтка, упавшая на каменный пол.
— Мне правда жаль! Послушай… Я кретин! Давай встретимся, нам нужно поговорить, — торопливо говорит Брайн, слова сыплются, как камни с обрыва. — Пожалуйста…
Прикусываю дрожащую губу. Слишком поздно. Боль уже проникла слишком глубоко, чтобы её можно было просто стереть.
— Всё кончено. Нам больше не о чем говорить! Ты ясно дал понять свою позицию, я её приняла. Никаких «нас» больше нет. Смирись, — цежу сквозь зубы, удивляясь, насколько ядовито звучит мой голос. В нём нет ни капли дрожи — только холодная решимость.
Не дожидаясь ответа, отключаю звонок. К горлу подкатывает тяжёлый ком, словно я проглотила раскалённый камень. Где‑то глубоко за злостью прячется обида — на себя, за слабость, за то, что позволила себе верить.
Чувствую, как пот стекает по спине. Хочется принять холодный душ, смыть с себя этот разговор, как липкую грязь. Волосы прилипли ко лбу. Тряхну головой, пытаясь прийти в себя. Настроение безвозвратно испорчено — словно кто‑то залил чёрную краску на только что написанную картину.
Делаю музыку громче, стараюсь отогнать непрошеные мысли. Этот короткий разговор вскрыл рану, которая только начала заживать. Судорожно выдохнув, сосредотачиваюсь на дороге.
Остаток пути проходит как в тумане. Когда на горизонте появляются очертания родного города, уже темно. Людей почти нет — лишь изредка встречаются прохожие, спешащие домой, их силуэты мелькают в свете фонарей, как призраки.
Сворачиваю с главной улицы. Поток машин редеет, постепенно сходя на нет. Позволяю себе отвлечься, лениво скольжу взглядом по родным улочкам.
В свете фонарей всё выглядит иначе — объёмнее, эффектнее. Неоновые вывески магазинчиков и кафе, свет фар редких автомобилей, гирлянды на деревьях — всё сливается в сказочный круговорот света. Редкие прохожие прогуливаются по тротуару, осторожно обходя лужи. После недавнего дождя свет фонарей и витрин причудливо отражается в воде, создавая иллюзию зеркального мира.
Всё кажется таким привычным и уютным, что я невольно улыбаюсь, наслаждаясь атмосферой родного города. Здесь время течёт медленнее, воздух пахнет иначе — домом.
Повернув на свою улицу, вспоминаю, что забыла позвонить маме.
«Наверное, она страшно волнуется», — чувствую лёгкий укол вины. Смотрю на разрядившийся телефон. Разговор с Брайном выбил меня из колеи, лишил последних остатков сил.
Грустно усмехаюсь, бросаю взгляд в зеркало заднего вида. На меня смотрят уставшие карие глаза с тёмными тенями. Никогда не любила свой цвет глаз — они кажутся мне слишком обычными, невыразительными. Всегда мечтала, чтобы они были такими же синими и яркими, как у мамы. Но от неё мне достались лишь россыпь веснушек и насыщенный тёмно‑рыжий оттенок волос, который на солнце кажется почти красным.
Внешностью я пошла в отца: миниатюрный нос, скулы, слегка раскосые глаза и копна непослушных кудрей — только у него они тёмные, почти чёрные и не такие длинные. Вспоминаю его улыбку, морщинки у глаз — и на душе становится теплее.