- Нечего ему тут делать, – прошептала она в темноту, и голос ее звучал чужим, полным подавленной ярости и страха. – Нечего. Совсем нечего.
Глава 8
«Зачем он приехал?» – мысль билась, как птица о стекло. «Что ему тут нужно? Сколько времени он сидел в том проклятом ресторане, разглядывая ее, пока она обсуждала с Алексом праздничные ставки и безопасность горничных? Как долго он наблюдал?» Ярость, черная и липкая, поднималась по горлу. «Нечего ему тут делать! Нечего… И никого у него тут нет… Никого! Кроме...»
Кроме Софи.
Мысль ударила с леденящей ясностью. Кроме дочери, которая теперь, возможно, хотела его видеть. Кроме дочери, которая знала и молчала.
- Софи, – Эмма подняла на нее глаза. Голос звучал чужим, сдавленным. - Ты… ты видела его? В отеле? И не сказала мне?
Софи, сидевшая напротив на диване рядом со Стюартом, сжалась. Лицо ее было заплаканным, глаза – огромными от вины и страха. Она кивнула, едва заметно.
- Когда? – одно слово, как удар хлыста.
- Два дня назад, – прошептала Софи. Слезы снова потекли по ее щекам. - Он… он подошел ко мне в лобби, когда я уезжала после встречи с флористом. Я… я не узнала его сразу. Но потом… его глаза…
- И ты не позвонила мне? Не сказала? – Эмма встала, ее тень упала на дочь. - Ты знала, что он здесь! Знала, что он ищет контакта! И молчала! Почему?!
- Потому что я боялась! – вырвалось у Софи, она вскочила, отступая к Стюарту. - Боялась этой… этой ярости! Боялась, что ты взорвешься, как сегодня! Боялась, что ты запретишь мне с ним говорить! Я не хотела причинять тебе боль, мама! Я хотела… хотела разобраться сама сначала!
- Разобраться? С ним? – Эмма засмеялась, но смех был страшным, безрадостным. - Ты знаешь, с кем пытаешься "разобраться"? С человеком, который отказался от тебя, как от ненужной вещи!
- Эмма, пожалуйста… – начала Фрэн, но Эмма ее не слышала. Ее взгляд приковал Стюарта, который обнимал плачущую Софи.
- А ты? – Эмма шагнула к нему. Ярость, которую она едва сдерживала в ресторане, нашла новый выход. - Это была твоя идея, да? Устроить встречу? Сделать мою дочь "счастливой?" Она передразнила его слова с язвительной злобой. - Кто ты такой, чтобы решать, что сделает ее счастливой?! Кто дал тебе право вмешиваться в наши отношения? В наше прошлое?! Ты думал, ты герой? Святой, который все исправит?
Стюарт побледнел, но не отступил. Он держал Софи, которая рыдала у него на плече.
- Миссис Ланкастер, я… Я видел, как Софи мучается! Как она мечтает хоть что-то узнать, понять! Я подумал, что если они просто встретятся, поговорят…
- Ты подумал?! – перебила его Эмма, голос сорвался на крик. - Ты не имеешь права думать за нас! Ты не знаешь, что он сделал! Ты не знаешь, какую боль он причинил! И ты впустил его в нашу жизнь! Исподтишка! Как вор!
Она чувствовала, как теряет контроль. Как ее железная воля, ее защитные стены рушатся под напором двойного предательства – молчания дочери и вмешательства этого… мальчишки. Она видела, как Софи прижимается к Стюарту, ищу у него защиты… от нее. От матери. Эта картина резанула острее ножа.
- Мама, перестань! – всхлипнула Софи, отрываясь от плеча Стюарта. - Он хотел помочь! Он думал обо мне!
- А я? – прошептала Эмма, и в ее голосе вдруг прозвучала не ярость, а бесконечная усталость и боль. – Я двадцать лет думала только о тебе! Защищала тебя! Ограждала от этой… этой тени! А ты… ты пошла к нему за спиной у меня. Доверилась ему, – она кивнула на Стюарта, – а не мне. Почему, Софи? Почему ты не могла просто… поговорить со мной? Сказать, что хочешь его увидеть? Я же твоя мать!
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Софи молчала, уткнувшись лицом в ладони. Фрэн подошла к Эмме, осторожно положила руку на ее напряженную спину.
- Эмми, она взрослеет, – тихо сказала подруга. – У нее свои желания, свои вопросы. Да, она поступила не лучшим образом. Испугалась. Но она имеет право хотеть знать своего отца. Иметь свое мнение. Даже если оно не совпадает с твоим.
Эмма отшатнулась от прикосновения.
- Знать? Того, кто отказался от нее? Кто назвал ее… – она не смогла договорить, сжала кулаки. - Какое мнение может быть? Он – предатель! И точка!
Но внутри бушевал хаос. Гнев на Софи за молчание. Ярость на Стюарта за самоуверенное вмешательство. Глухая, невыносимая боль от того, что дочь, ее солнышко, ее смысл жизни, пошла к нему. И страх. Всепоглощающий страх потерять ее. Что если Ричард очарует ее? Что если он украдет ее любовь? Что если она поверит его оправданиям?
И сквозь весь этот ураган эмоций пробивалось другое чувство – то самое, что заставило ее отметить в ресторане: «Ричард стал лишь привлекательнее». Это осознание вызывало отвращение к самой себе. Как она могла? После всего? Но он стоял там, уверенный, зрелый, с теми же пронзительными глазами… И образ его руки, протянутой к ней, его голоса, такого знакомого и чуждого одновременно, преследовал ее.