Эмма замерла, парализованная шоком и внезапным, яростным всплеском памяти, хранившейся в каждой клетке ее тела. Его запах – мускус, дерево и что-то неуловимо его – обрушился на нее, смывая границы времени. Его рука скользнула с ее плеча на шею, пальцы впились, удерживая с нежностью, граничащей с властью. Губы стали тверже, настойчивее, требуя ответа, который она отказывалась дать двадцать лет. И который ее тело помнило.
Нет! – кричал разум, но ее рот предательски приоткрылся под его натиском. Легкий стон, непроизвольный, вырвался из ее горла, смешавшись с его дыханием. Он почувствовал это. Его язык скользнул между ее губ – горячий, влажный, наглый, как в ту их первую, пьянящую ночь в Уэльсе. Вкус его – кофе, мята и что-то глубоко знакомое – обжег, вызвав волну сладкого огня внизу живота. Ее руки, сжатые в кулаки, сами собой разжались, пальцы вцепились в складки его рубашки, не отталкивая, а притягивая ближе.
Он прижал ее к себе всем телом. Она почувствовала его жесткую грудную клетку под тонкой тканью, мускулистую линию бедра, впившуюся в ее бедро. И еще кое-что – твердый, недвусмысленный выступ под ремнем, давящий ей в живот. Напоминание о той страсти, что когда-то сводила их с ума. Ее тело ответило мгновенно – влажная волна тепла разлилась между ног, заставив колени подкоситься. Она услышала его сдавленный стон в ответ, почувствовала, как его рука скользнула с ее шеи вниз, по спине, к талии, а затем ниже, к изгибу ягодицы, сжимая ее с силой, которая была и обладанием, и мольбой.
Время остановилось. Злоба, обида, годы ненависти растворились в этом безумном водовороте ощущений. Было только его тело, его руки, его губы, его язык, его желание, пробуждавшее в ней ответное, дикое, забытое. Она отвечала ему поцелуем с той же яростью, с какой только что кричала ненависть. Кусала его губы, впивалась пальцами в его спину, прижималась к его возбуждению всем весом, теряя голову в этом огненном, позорном, невыносимо сладком возрождении прошлого. Он приподнял ее, поставил на цыпочки, его бедро сильнее вдавилось между ее ног, вызывая спазм сладострастного предвкушения. Его рука под ее блузкой нашла застежку бюстгальтера, пальцы скользнули по горячей коже груди, сжали сосок. Она вскрикнула прямо в его рот, и этот звук – чистого, животного наслаждения – вернул ее к реальности.
Это длилось мгновение. Одно безумное, позорное, порочное мгновение, когда тело победило разум. Когда ненависть превратилась в свою противоположность.
Потом сознание ворвалось обратно. Эмма отшатнулась так резко, что его рука, еще сжимавшая ее грудь, сорвала пуговицу на блузке. Губы горели, опухшие от его поцелуя. Грудь колыхалась под растерзанной блузкой. Между ног пульсировало влажное, предательское эхо желания. Она подняла руку, чтобы прикрыть разорванную ткань, защититься, чувствуя, как горит лицо от стыда, унижения и… возбуждения.
- Не трогай меня! – выдохнула она, задыхаясь, голос был хриплым, надломленным. - Никогда… никогда больше не смей…
Но Ричард уже отступил. Его губы тоже были красными, дыхание сбитым. В его глазах читалась смесь сожаления, понимания, но и… темного, неутоленного огня, который она только что разожгла. Он видел ее растерзанную блузку, ее дрожь, ее стыд. И его собственное тело все еще выдавало его состояние.
- Эмма, я… – начал он, голос глухой.
- Вон! – прошипела она, указывая на дверь дрожащим пальцем, но теперь это был жест не только ярости, но и панической защиты от него и от самой себя. От того, что он пробудил. От слабости, которая была хуже любого гнева. - Сейчас же вон из моего дома! И если ты еще раз посмеешь… если ты…
Она не смогла договорить. Мысль о том, что он может снова прикоснуться, вызвала новый виток стыда и… чего-то еще, что заставило ее сжаться внутри.
Они стояли несколько секунд, тяжело дыша, пространство между ними было наэлектризовано только что отгремевшей бурей страсти и невысказанной ярости. Ричард провел рукой по лицу, словно стирая остатки поцелуя, его взгляд скользнул по ее растерзанной блузке, и в нем мелькнуло что-то, похожее на боль. Затем он кивнул, коротко, без слов. Развернулся и пошел к выходу. Его шаги были быстрыми, немного сбивчивыми, а плечи – напряженными под тканью рубашки.
Эмма стояла неподвижно, пока не защелкнулась входная дверь. Потом медленно, как подкошенная, сползла на пол, прислонившись спиной к дивану. Она дрожала всем телом. Губы пульсировали. Грудь горела под прикосновением его пальцев, которое казалось выжженным на коже. Между ног все еще было влажно. Она обхватила себя руками, пытаясь подавить дрожь, стереть следы его тела на своем. Но стереть память о предательстве – предательстве самой себя, своего гнева, всей своей истории борьбы – было невозможно. Тело помнило. Помнило его прикосновения, его силу, его желание. И оно ответило. Слабо. Позорно. Непростительно.