Эмма почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он осмелился?..
- Это меня… унижает, Эмма, – продолжил он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. – Потому что я виню себя. Я знаю, что твоя сила, твоя эта… железная воля… это во многом результат моей слабости. Моей неспособности быть тем, кто был нужен тебе тогда. Я думал… - Голос его дрогнул. - Я думал, что сильнее. Что могу вести тебя. Оказалось, я глубоко ошибался. И заставил тебя стать сильнее одной.
В горле Эммы встал огромный, болезненный ком. Глаза заволокло влагой. Она сжала руки под столом так, что ногти впились в ладони. Сдержать рыдания удалось, но голос прозвучал хрипло, сдавленно:
- Я работала ради Софи, Ричард. Ради ее будущего. Не из честолюбия. Не для того, чтобы что-то доказать… - Она выдохнула, пытаясь совладать с дрожью. - Зачем ты это делаешь? Зачем вытесняешь меня? Что ты хочешь, чтобы я… чувствовала?
Ричард наклонился через стол. Его глаза горели странной, почти мучительной настойчивостью.
- Что ты чувствуешь из-за меня, Эмма? Прямо сейчас. Здесь.
Этот вопрос, этот взгляд, это признание в его унижении – все это рухнуло на нее лавиной. Преграда рухнула.
- Ты знаешь, что я чувствую! – ее голос сорвался на полтона выше, привлекая любопытные взгляды с соседних столиков. Она вскочила. - Я чувствую, что теряю Софи! Ты врываешься сюда со своим… своим покаянием, и она смотрит на тебя, как на героя! А ты… ты думаешь, что из-за карьеры, из-за этой самой «силы» я стала… стала менее женственной? Менее… - Слова застряли. Гнев смешивался с невыносимой обидой. - Это обижает, Ричард! Так же, как и то, что Софи…
Она не договорила. Сказать это вслух – о том, что дочь, возможно, винит ее в разрыве, что она пригласила Ричарда безоговорочно – было слишком. Слишком больно. Слишком унизительно здесь, на публике. Она увидела шок и растерянность на лице Ричарда, уловила шепот за соседним столиком. Эмма резко развернулась, почти вырвала сумочку со стула и пошла к выходу, не оглядываясь.
Проходя мимо столика матери Майкла, она мельком глянула – он был пуст. Слава Богу. Иначе к завтрашнему утру весь город узнал бы о скандале в «Доме на Полпути». Холодный вечерний воздух обжег лицо, но не принес облегчения. Внутри все горело – от стыда, от гнева, от невыплаканных слез и от страшной, раздирающей правды в словах Ричарда, которую она отчаянно пыталась отрицать.
Глава 13
Ледяной порыв ветра ударил Эмму в лицо, когда она вырвалась из теплого уюта «Дома на Полпути» в темноту парковки. Каждый шаг по асфальту отдавался гулко в ночной тишине, вторил хаотичному стуку ее сердца. Слова Ричарда – его признание в вине, его унижение, его попытка докопаться до ее чувств – горели в ней, смешиваясь со стыдом за собственную вспышку гнева, за публичный скандал. Она лихорадочно рылась в сумочке, ища ключи от машины, пальцы не слушались, роняя металлический брелок на асфальт.
- Эмма! Подожди! – Его голос, напряженный и настойчивый, разрезал ночь. Шаги быстро приближались.
Она замерла, не оборачиваясь, напряженная как струна. Он подошел вплотную. Его дыхание, сбивчивое и теплое, коснулось ее затылка.
- Отпусти меня, Ричард, – выдохнула она, голос дрожал. – Я не могу… не сейчас…
Но он не отпустил. Сильные руки мягко, но неотвратимо обернулись вокруг ее плеч, повернули к себе. Она упиралась, отворачивая лицо, но его ладонь легла на щеку, заставила поднять взгляд. В тусклом свете фонаря его лицо было искажено мукой, которую она никогда раньше не видела.
- Я не хотел причинить тебе боль, – прошептал он, и в его голосе была такая нагота, такая отчаянная искренность, что у Эммы перехватило дыхание. – Ни тогда. Ни сейчас. Клянусь, Эмма. Никогда не хотел.
Эти слова, этот тон, это прикосновение… Ледяная броня, которую она так тщательно выстраивала годами, дала трещину. В глазах выступили предательские слезы. Она не смогла сдержать тихий, сдавленный всхлип.
И тогда он поцеловал ее.
Сначала нежно, с вопросом, с мольбой о прощении. А потом… Потом поцелуй становился глубже, как пробуждающаяся гроза после долгой засухи. В нем было все: и боль разлуки, и яростное влечение, которое время не убило, а лишь придавило пеплом, и отчаянная надежда. Эмма ответила. На миг – всего на миг – мир сузился до тепла его губ, до знакомого запаха его кожи, до силы рук, державших ее так, будто она была спасением. Годы обиды, гнева, одиночества рухнули под натиском этого внезапного, неистового чувства.