- Любил? – Эмма засмеялась, и смех прозвучал истерично, сквозь слезы. - Любовь? Это твое доверие? Твоя подозрительность? - последние слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые.
Ричард сжал кулаки, его лицо исказила боль.
- Да! Я ошибался! Глупо, подло, непростительно! Я был слаб, ревнив, незрел! Но это не отменяет того, что я любил тебя! Что я Ллюблю тебя до сих пор, черт возьми, глядя на тебя сейчас!
- Нет! – Эмма отчаянно трясла головой, отгоняя его слова, как назойливых мух. - Это не любовь была! Это… это был секс, Ричард! Страсть! Огромная, всепоглощающая, но только секс! А я была дура, юная, наивная дура, которая думала, что секс и любовь – это одно и то же!
Ее голос срывался на крик.
- А любви… настоящей, доверительной, поддерживающей… ее с твоей стороны не было! И с моей… с моей тоже! Потому что настоящая любовь не разрушает так!
Она чуть не разрыдалась, схватившись за грудь, как будто физически ощущая там старую, незаживающую рану. Воспоминания нахлынули волной – бессонные ночи, пустота, невыносимая тяжесть горя, от которого хотелось умереть. И… беременность.
Внутри нее все содрогнулось. Врач, его строгое, обеспокоенное лицо: «Эмма, вы на грани. Такой уровень стресса, истощение… Вы рискуете не только своим здоровьем. Вы рискуете потерять ребенка. Вам нужно найти силы. Ради него. Выжить. Ради него». Эти слова стали ее мантрой, ее якорем. Она должна была выжить. Ради крошечной жизни внутри, ради Софи.
- Легко? – ее голос был шепотом, полным ледяной ярости и непрожитой боли. - Ты назвал мой уход "легкомысленным"? Легко было выжить после этого? Легко было выносить ребенка, когда единственное, что удерживало меня от того, чтобы просто лечь и умереть, был страх потерять ее? Боль… она не прошла, Ричард. Она здесь. Всегда здесь. - Она ткнула пальцем себе в грудь.
Ричард смотрел на нее, пораженный. Он видел эту боль, эту глубину страдания, о которой, кажется, не подозревал до конца. Его собственная вина, тяжелая и удушающая, отразилась в его глазах. Он видел ее уязвимость. Ричард не сказал ни слова. Просто медленно, как под гипнозом, шагнул к ней. Она отпрянула, упершись спиной в стену.
- Не подходи… – прошептала она, но в голосе не было прежней силы, только изнеможение и дрожь.
Он подошел вплотную. Его руки поднялись, ладони легли на стену по бокам от ее головы, замыкая ее в пространстве между собой и холодной поверхностью. Его дыхание смешалось с ее. Он смотрел ей в глаза, ища… разрешения? Прощения? Саму ее под всеми слоями гнева и боли?
Эмма замерла. Внутри все кричало «Нет!», напоминая о предательстве, о боли, о Софи, о всех причинах ненавидеть его. Но тело… ее предательское тело помнило другое. Помнило его прикосновения, его поцелуи, ту страсть, что только час назад едва не поглотила их на парковке. Сопротивление таяло, как снег под солнцем, под натиском его близости, его тепла, этого немого вопроса в его глазах.
Он наклонился. Его губы коснулись ее – сначала робко, вопросительно. Эмма зажмурилась. Нет. Она должна оттолкнуть его. Должна. Но ее руки не поднялись. Голова не отвернулась. Вместо этого ее губы, предательски мягкие, сами ответили на его прикосновение. Слабый, едва уловимый ответный вздох вырвался из ее груди. Она не смогла оттолкнуть его поцелуй. Не в этот раз.
Глава 15
Его губы нашли ее с уверенностью мужчины, который когда-то знал каждую извилину ее души и каждую реакцию ее тела. И это знание, это умопомрачительное знание было самым страшным предательством. Потому что ее тело, проклятое, живое, помнящее тело, откликнулось мгновенно и безоговорочно. Оно предало все ее принципы, всю ярость, всю боль, накопленную за годы. Дрожь, неконтролируемая и сладкая, пробежала по коже, сковывая мышцы, лишая воли. Желание, долгое время дремавшее под толщей льда, нарастало лавиной, сметая разум. Воспоминания о другой жизни, о другой Эмме – страстной, безоглядной, принадлежавшей ему – захлестнули с такой силой, что она просто… перестала сопротивляться.
Ее руки сами обвили его шею, пальцы вцепились в волосы у его затылка. Она прижалась всем телом, отвечая на его ласки жадными поцелуями, потерянными стонами. Ее плоть, вопреки годам разлуки, вопреки железному убеждению, что любовь мертва и похоронена, с готовностью поддалась искушению. Как? Как ее может так неистово возбуждать мужчина, которого она, клялась себе, не любит? Как он может так страстно желать женщину, которая, как он считал, его обманула? Вопросы метались в остатках сознания, не находя ответа. Они были просто здесь. Вместе. Объятые бурей, которая стирала прошлое, ведомая не только отголосками юношеского пыла, но и глубоким, накопившимся за годы одиночества, зрелым голодом.