– Эмма… – его голос сорвался на хриплый шепот, дрожащий от возбуждения. Руки скользили по ее спине, бедрам, зажигая огонь под кожей. – Боже, как я мечтал…
Она заглушала его слова поцелуями, целуя губы, шею, впадину у ключицы, вспоминая вкус его кожи, солоноватый от пота и… своих собственных слез. Они текли бесшумно, смешиваясь со страстью.
– Не останавливайся… – он умолял, его пальцы нащупали пуговицы ее блузки. – Пожалуйста… Дай мне… Сними это…
Она повиновалась, дрожащими руками помогая ему. Ткань соскользнула на пол. Его взгляд, пылающий, благоговейный, скользнул по ней, и Эмма почувствовала новую волну жара. Его рубашка последовала за блузкой. Она прикоснулась губами к его груди, к знакомому шраму над сердцем, почувствовала под языком жесткий сосок. И не удержалась – легонько прикусила.
– А-ах! – Ричард резко вдохнул, его тело выгнулось. – Дьявол… – Он схватил ее, прижал к себе так сильно, что кости затрещали. – Ты… ты знаешь, что ты со мной делаешь? Я покажу… покажу тебе…
Он подхватил ее на руки. Эмма инстинктивно вскрикнула.
– Ричард, нет! Стой! Мы не можем…
– Можем! – возразил он с дикой убежденностью, уже неся ее по коридору. – Мы имеем на это право! Хотя бы на эту ночь…
Его губы снова нашли ее, горячие, требовательные, лишая остатков рассудка. Одежда падала на их пути, как ненужные преграды. И когда их обнаженные тела наконец соприкоснулись на прохладных простынях ее постели, Эмма ощутила невыносимое, ослепительное наслаждение. Это было как возвращение домой и как падение в бездну одновременно. Стало ясно, как день: их влечение, их физическая гармония – не исчезли. Оно дремало, ждало своего часа, и теперь вырвалось наружу с удвоенной силой.
Страсть захлестнула их, как цунами. Эмма потеряла контроль, растворилась в ощущениях – в его прикосновениях, поцелуях, в его силе, в его шепоте ее имени. Она отвечала с той же дикостью, забыв о прошлом и будущем, живя только этим мгновением, этим телом, этим мужчиной, который знал ее так, как никто другой. Границы стерлись. Остались только жар, движение, пьянящее единство и крик – ее собственный, сорвавшийся с губ в момент высшего блаженства.
…
Проснулась Эмма глубокой ночью. Тишина. Только его ровное дыхание у нее за спиной. Его рука, тяжелая и властная, лежала на ее талии, прижимая к себе. Тепло его тела обволакивало. И тогда, в эту тихую, холодную минуту между сном и явью, на нее обрушилось осознание. Осознание того, что произошло. Чему она позволила произойти. Она изменила себе. Своим принципам. Своей ненависти. Своему обещанию никогда больше не подпускать его так близко.
Раскаяние, острое и жгучее, подступило к горлу, смешиваясь с парадоксальным, предательским желанием повернуться к нему, прижаться еще сильнее, вдохнуть его запах глубже и уснуть снова. Она лежала недвижимо, разрываясь между стыдом и комфортом его объятий.
Утром, – решила она с отчаянной твердостью. – Утром мы все обсудим. Спокойно. Как взрослые люди. И постараемся забыть. Это была ошибка. Мимолетная слабость. Напряжение. Ради Софи… Это больше не повторится.
Она убеждала себя в этом, повторяя как мантру, стараясь заглушить голос тела, которое все еще помнило его внутри, помнило блаженство. И, подчиняясь усталости и ложному успокоению от принятого решения, Эмма снова закрыла глаза. Она уснула в объятиях Ричарда, в тепле их общей постели, где призраки прошлого и страхи будущего сплелись в один неразрешимый узел.
Глава 16
(От Ричарда)
Ее губы под моими... Боже. Я знал их. Знаю. Каждый изгиб, каждую реакцию. Я знал, как она вздохнет, когда моя рука коснется ее талии, знал, как задрожит ее нижняя губа, прежде чем она ответит. И она ответила. Не сразу, с ожесточенным сопротивлением, которое таяло под моими пальцами, под моими губами, как весенний лед. Это было самым сладким. Она не могла врать ему, она помнила меня.
Она прижалась ко мне, и это движение, это доверие, было для меня победой и гибелью одновременно. Ее руки в моих волосах, ее ответные поцелуи – жадные, почти злые – сводили с ума. Как? После всего, что было? После всех слов о ненависти, о конце? Как ее тело могло так пламенно откликаться на меня, человека, который, как она считала, сломал ее? И как я, зная всю боль, всю ложь (ее ли? мою ли?), мог хотеть ее так безумно, так физически, что каждый нерв кричал?