Решение пришло внезапно, мучительно, но ясно. Она должна защитить дочь. Даже ценой собственного унижения. Даже ценой правды, которая обожжет ее и Ричарда.
– Я скажу Софи правду, – тихо, но твердо произнесла Эмма, глядя теперь прямо на Ричарда. – Что это была ошибка. Минутное безумие. Что между нами ничего нет и не будет. Что ей не стоит строить иллюзий.
Ричард смотрел на нее, не веря своим ушам. В его глазах мелькнуло что-то – боль? Разочарование?
– Зачем? – спросил он хрипло.
– Чтобы оградить ее от сплетен твоей будущей родни! – выплеснула Эмма всю свою тревогу. – Чтобы мать Майкла не тыкала в нее пальцем, не считала, что ее дочь выросла в каком-то… аморальном гнезде! Я не позволю, чтобы из-за моей глупости у Софи начались проблемы! Она и так на ножах с этой женщиной!
Она отвернулась, не в силах больше выносить его взгляд. Сердце бешено колотилось. Она спасет дочь. А свое разбитое сердце… оно и так давно в осколках. Что еще можно потерять?
Глава 18
- Если Софи поверила, будто мы возобновили супружеские отношения, то пусть себе так думает… и все пусть думают… Почему бы нет? По крайней мере, пока. Со временем будет проще объяснить, почему у нас ничего не вышло, чем немедленно требовать от Софи принять правду, которую она не хочет принимать. Так легче для нее, легче для других, да и для нас тоже.
Тишина в гостиной Эммы стала плотной, почти осязаемой после слов Ричарда. Воздух звенел от невысказанной ярости и боли, которые Эмма ощущала каждой клеткой. Его предложение – этот циничный, расчетливый план – повисло между ними, как ядовитый газ.
- Поддержать иллюзию? Подыграть? – голос Эммы сорвался на хрипловатой ноте неверия. Она отшатнулась, как от удара. – Ты серьезно предлагаешь мне притвориться, что мы снова вместе? Ради Софи? Ради того, чтобы обмануть ее и всех вокруг?
Ричард не дрогнул. Его лицо оставалось маской решимости, лишь в глубине глаз мелькнуло что-то неуловимое – усталость? Раздражение?
– Это единственный выход смягчить удар, Эмма. Правда разрушит ее сейчас, перед свадьбой. Это всего на несколько месяцев. До торжества. А потом… потом все уляжется.
- Единственный выход для кого, Ричард? – Эмма заговорила медленно, с ледяной четкостью, подчеркивая каждое слово. – Для Софи? Или для тебя? Чтобы ты чувствовал себя менее виноватым? Чтобы сохранить свой образ идеального старшего брата?.
Она видела, как напряглись его челюсти, но не остановилась. Горечь поднималась комом в горле.
– И где в этом уравнении я? Мои чувства? Мое достоинство? Или я для тебя просто… удобный инструмент? Объект, который можно использовать по необходимости? Физическое утешение на ночь, а днем – актриса для твоего грязного спектакля?
Он сделал шаг вперед, его рука инстинктивно потянулась к ней, чтобы успокоить, прикоснуться. Но Эмма отпрянула, как от огня. Ее движение было резким, полным отвращения.
- Не смей прикасаться ко мне! – ее голос звенел, как надтреснутое стекло. – Ты потерял на это право. И знаешь что? – она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде не было ни слез, ни прежней мучительной боли. Была только холодная, ясная пустота. – Теперь ты не можешь меня ранить, Ричард. Потому что я тебя не люблю. Во мне не осталось ничего, что ты мог бы сломать.
Эти слова, произнесенные с леденящей простотой, ударили Ричарда сильнее, чем любая истерика. Он замер, впервые за этот разговор что-то похожее на растерянность мелькнуло в его глазах. Эмма видела это и чувствовала странное, горькое удовлетворение.
- Кто поверит в эту сказку? – она фыркнула, в ее голосе неожиданно прорвался сломанный, но все же юмор. Ирония абсурда ситуации. – После всего, что было? После того, как ты публично вышвырнул меня из своей жизни?
- Люди верят в то, во что хотят верить, Эмма, – парировал Ричард, быстро оправившись. Его голос снова стал гладким, убедительным. – Особенно Софи. Она отчаянно хочет видеть нас счастливыми. Она жаждет этой картинки. И она никогда не узнает правды. Мы будем аккуратны. Мы будем… заодно.
Заодно. Слово резануло слух. Они никогда не были "заодно". Он всегда был один, на своей стороне баррикад.
- Это безумие, – прошептала Эмма, отворачиваясь к окну, в ночную тьму. Но в ее протесте уже не было прежней силы. Эта близость была ловушкой, слабостью, которую он так ловко использовал.
- Я не могу лгать ей в лицо, – сказала она тихо, почти себе. – Я не могу лгать всем.