- А можешь ли ты сказать ей правду? – Ричард подошел ближе, но не прикасаясь. Его тень легла на нее. – Прямо сейчас? Смотреть, как рушится ее мир? Как она плачет? Как ее предсвадебное счастье превращается в кошмар?
Эмма сжала кулаки. Нет. Она не могла. Мысль о слезах Софи, о ее смятении, была невыносима. Она представляла ее сияющей невестой, и это видение парадоксальным образом защищало Ричарда и его чудовищный план.
Он увидел ее колебание и нанес последний, точно рассчитанный удар. Его голос понизился, стал мрачным, почти исповедальным.
- Мне не привыкать быть плохим парнем, Эмма. Я знаю свою роль. Но для Софи… для нее наше «воссоединение» сейчас – как глоток воздуха. Ты видела ее? Видела, как она измотана? Свадьба, давление… а эта мать Майкла? – он презрительно сморщился.
– Эта женщина – ходячий кошмар. Она уже успела довести Софи до слез, постоянно принижая, сравнивая с недостойными ее сына. Софи держится из последних сил. Ей нужна хоть какая-то опора, какая-то радость. И мы можем дать ей это. Иллюзию. Уверенность, что ее брат счастлив, что все в порядке. - Он сделал паузу, давая словам впитаться. – Скажи честно, Эмма. Ты хочешь, чтобы Софи вышла за Майкла? Хочешь ли ты для нее этого брака?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Эмма закрыла глаза. Она видела Майкла – доброго, искренне обожающего Софи. Видела их смех, их легкую, светлую связь. И видела тень его властной матери, угрозу будущему счастью. Да, она хотела, чтобы Софи была счастлива. Хотела, чтобы этот брак состоялся, несмотря ни на что.
- Он любит ее, – тихо сказала Эмма, не открывая глаз. – Она счастлива с ним. Когда его мать не портит все.
- Именно, – подхватил Ричард, почуяв победу. Его голос стал мягче, почти нежным, как в былые времена обмана. – Давай не будем разрушать это. Давай дадим ей эту передышку. Силу. Пока она не станет женой и не научится ставить ту старую каргу на место сама. Всего несколько месяцев, Эмма. Мы справимся. Ради нее.
Он осторожно, почти робко, коснулся ее подбородка, заставив поднять голову. Эмма открыла глаза. В его взгляде была убежденность, смешанная с темным обаянием, которое когда-то пленило ее. И с безжалостностью, которую она теперь знала слишком хорошо.
Она смотрела на него, на этого красивого, опасного человека, который снова втягивал ее в свою игру. В ее душе бушевали страх, возмущение, отвращение к самой себе за слабость. Но поверх всего этого лежал холодный слой реальности: правда сейчас убьет Софи. А ложь… ложь казалась единственным мостом через эту пропасть. Мостом, который вел в ад, но другого пути не было.
Она отвела его руку от своего лица, но не отстранилась. Ее глаза встретились с его – без любви, без ненависти, лишь с ледяной решимостью жертвы, идущей на плаху.
- Хорошо, Ричард, – прошептала она, и ее голос звучал чужим, плоским. – Ради Софи. Ради ее свадьбы. Но помни: это спектакль. Каждый взгляд, каждое прикосновение – ложь. И когда занавес упадет… мы закончим. Окончательно.
Он кивнул, в его глазах вспыхнуло что-то похожее на триумф, быстро сокрытое под маской делового согласия.
- Спектакль. До свадьбы. Я помню.
Эмма отвернулась, снова глядя в темное окно, где отражались их силуэты – двое актеров, готовящихся к самому страшному представлению в их жизни. В ее груди было пусто и холодно. Только пальцы, спрятанные в складках платья, слегка дрожали. Она продала остатки своего покоя ради спокойствия другой. И знала, что эта цена будет расти с каждым днем лжи. Спектакль начинался.
Глава 19
(От Ричарда)
Тишина после ее согласия была гуще и тяжелее, чем гнев. Слово «хорошо», вырвавшееся у Эммы, прозвучало не как капитуляция, а как приговор. Приговор им обоим. Ее глаза, когда она отвела мою руку, были бездонными озерами льда. В них не было ни капилляра прежнего огня, ни даже отблеска той страсти, что вспыхнула между нами ночью. Только расчетливая, мрачная решимость исполнить роль до конца.
- Ради Софи. Ради ее свадьбы. - Ее слова эхом отдавались в моей голове. Да, ради Софи. Всегда ради Софи. Но сейчас эта цель обжигала меня изнутри. Потому что цена была Эмма. Ее последние крохи доверия, ее покой, ее… что там еще осталось? Пустота, которую она мне продемонстрировала с такой леденящей ясностью.
Она не любит.
Эти три слова, произнесенные ею ранее, впились в меня глубже любого ножа. Я думал, знаю боль. Оказалось, нет. Это была новая, доселе неведомая пустота. Она лишила почвы под ногами.
Но спектакль требовал продолжения. Я собрал остатки самообладания, заковал себя в привычную броню цинизма. Она стояла у окна, ее силуэт хрупкий и неприступный одновременно. Ее пальцы чуть дрожали – я заметил. Этот мелкий штрих слабости почему-то обжег сильнее ее ледяных слов.