- Эмма, – мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. Деловой. – Понимаю твои мотивы. Но запомни: твоя роль – не спасатель. Не пытайся «исправлять» ситуацию с Майклом и Софи. Не влезай в их отношения с его матерью. - Я видел, как напряглись ее плечи. Она ненавидела эту женщину почти так же, как ненавидела меня сейчас.
- Просто… люби ее. Поддерживай. Будь рядом. Все остальное – не твоя забота и не твоя битва. Они должны пройти этот путь сами.
Она медленно повернулась. В ее взгляде не было прежнего огня возмущения, только усталое недоумение и та самая пустота.
- А ей стоит верить? – спросила она тихо. Голос был безжизненный. – В то, что у нас… возможно будущее? После этого спектакля?
Вопрос повис в воздухе, острый и нелепый. Возможно ли? Для меня – да. Всегда было возможно. Только я разрушал это снова и снова. Но Софи… Софи должна верить. Вера – ее опора сейчас. Ее воздух.
- Да, – ответил я твердо, глядя ей прямо в глаза. Ложь во спасение. Или просто ложь? – Стоит. Пусть верит.
Она смотрела на меня несколько секунд. Я искал в ее глазах хоть искру – понимания, сомнения, хоть тень той Эммы, что смеялась сквозь слезы, что отдалась мне в темноте с отчаянной жадностью. Но ничего. Только лед и усталость. Потом, без слов, она резко отвернулась, снова уставившись в черное зеркало окна. Ее жест был красноречивее любых слов.
Удар. Тихий, но сокрушительный. Я замер. Этот поворот головы… он был таким знакомым. Таким окончательным. Как в тот день, когда я разбил ее мир в щепки. Она отвернулась тогда, чтобы скрыть слезы. Сейчас – чтобы скрыть… что? Отсутствие всего? Отвращение?
Она отвергает меня. Мысль пронеслась с обжигающей ясностью. Вот цена ночи. Я стоял здесь, сжигаемый годами выстраданной, изуродованной, но неистребимой любви, а она… она видела в этой близости лишь физическое утешение? Слабость? Ошибку? Она проснулась утром и снова надела доспехи из старой боли, запихнула себя обратно в скорлупу, из которой я ее на миг выманил? И этот жест… он был не просто нежеланием видеть мой уход. Он был символом. Символом того, что для нее дверь захлопнута навсегда. Что между нами – только сцена и роль. Ничего личного. Ничего настоящего.
Горькая усмешка скривила мои губы. Наивный дурак, Ричард. На что ты надеялся? Что одна ночь смоет годы боли? Что твое тело сможет сказать то, что не смогли выразить слова или поступки? Она не понимает. Не может понять. И никогда не поймет. Эта любовь, которая жила во мне все эти годы, несмотря на разлуку, на измены, на мою же подлость – для нее не существует.
Я упрекнул себя мысленно. За эту глупую, наивную надежду, что что-то изменилось. За то, что позволил себе хоть на миг поверить, что рана может затянуться. Утро все расставило по местам. Она вернулась в свою крепость. А я остался снаружи, с моей ненужной, неоцененной, выстраданной годами любовью и сценарием отвратительного спектакля, который мы теперь обязаны играть.
- До завтра, Эмма, – бросил я в тишину, уже зная, что ответа не будет. Мой голос звучал чужим, плоским.
Я вышел, притворив за собой дверь без звука. Холодный воздух прихожей ударил в лицо. В груди была та же пустота, что и в ее глазах, только моя была наполнена горечью осознания. Наивность. Всего лишь наивность. И спектакль, который только начался, уже казался бесконечным адом. Потому что играть любовь с женщиной, которая тебя ненавидит и не верит в твою боль – это и есть самая страшная пытка. А я сам ее себе устроил. Ради Софи. Всегда ради Софи. И теперь мне предстояло жить с этим знанием: моя любовь была маяком в пустыне, который видел только я сам. Для Эммы он давно погас. Если вообще когда-либо светил для нее по-настоящему. Я шел по темной улице, и ветер выл в такт моим мыслям: Наивный. Дурак. Наивный. Дурак. Любовь не требовала понимания. Она просто была. И это делало ее еще более невыносимой.
Глава 20
Телефон звонил без перерыва, превращаясь в орудие пытки. После ледяной тишины, оставленной Ричардом, этот навязчивый звон стал особенно невыносимым. Эмма схватила трубку, уже готовая сорваться.
- Эмма, дорогая! – голос Фрэн лился, как густой сироп. – «Я только что слышала! Ох, не могу поверить! Ричард и ты… снова!
Эмма стиснула зубы. Кто? Кто успел разнести? Сьюззи в супермаркете? Или сама сплетня, как живой организм, пустила корни?