* * *
Контраст был разительным. После мрачноватой, вылизанной до стерильности гостиной в доме Майкла и Софи, ее собственная маленькая кухня показалась Ричарду островком тепла и жизни. Он стоял в дверном проеме, пока Эмма снимала туфли, и оглядывался.
— Ты умеешь создавать уют, Эмма, — произнес он искренне. — Настоящий талант.
Она усмехнулась, не оборачиваясь, ставя туфли на полку.
— Женская природа, наверное. Как у мужчин — возиться с техникой. — В ее голосе прозвучала легкая ирония.
Ричард неожиданно рассмеялся.
— Помнишь тот кофейник? Самый первый? Который я пытался починить и чуть не взорвал кухню?
Воспоминание вспыхнуло ярко. Эмма обернулась, и на ее губах мелькнула улыбка.
— Помню. И помню, как ты вместо того, чтобы убирать лужу кофе и осколки, схватил меня и потащил в спальню. Утверждал, что кофе на моей коже – самый сильный афродизиак на свете.
Они оба рассмеялись – коротким, легким смехом, отголоском давней близости. Но смех Эммы оборвался так же внезапно, как и начался. Воспоминание о той страсти, о том времени, когда все казалось проще, обнажило перед ней пропасть ее сегодняшних ошибок. Ошибок по отношению к Софи. Их было так много. Слишком много, чтобы можно было просто загладить разговором или жестом. Груз вины опустился на плечи с новой силой, погасив мгновенную искру веселья в ее глазах, заменив ее знакомой, глубокой болью.
— Что?.. Что с тобой? — Ричард тут же подошел ближе, его лицо выражало беспокойство. Он заметил, как счастливый блеск сменился мраком в ее взгляде.
— Я подумала об ошибках, — прошептала Эмма, отворачиваясь к окну, за которым сгущались сумерки. Она не хотела, чтобы он видел ее лицо. Злилась на себя за эту слабость, за то, что позволила ему заглянуть в свою уязвимость. Какая ему разница, любит меня Эмми или не любит? Ему даже выгоднее, если не любит. Какая же я была дура, когда позволила Ричарду заглянуть в мои мысли… в мои чувства. Какая я дура, что вообще связалась с ним!
— Эмма, если ты о том, что случилось с нами… Я знаю… — начал он осторожно.
— С нами? — Она резко покачала головой, чувствуя, как предательские слезы подступают к горлу. Едва сдерживая их, она выдохнула: — Нет. Я говорила о Софи. Об ошибках, которые совершила по отношению к ней.
Признание вырвалось само, против ее воли. Эмма удивилась сама себе: почему именно сейчас? Я же всегда умела держать себя в руках, даже когда внутри все разрывалось от отчаяния.
— Ошибки по отношению к Софи? — Ричард нахмурился, его брови сдвинулись. — Эмма, какие ошибки? Никаких ошибок не было. Ты идеальная мать. К тому же сумела заменить нашей дочери и отца тоже. — Он сделал шаг к плите. — Послушай, почему бы тебе не пойти в гостиную? Я поставлю чайник. Мы поговорим, все выясним…
— Что толку в разговорах? — пробормотала Эмма, но все же двинулась из кухни в маленькую гостиную.
* * *
Сумерки мягко заполняли комнату. Эмма не стала включать лампу – электрический свет казался ей сейчас слишком резким, беспощадно обнажающим каждую морщинку, каждую тень усталости. Прохлада вечера была приятной, не требующей включения обогревателя.
Комната была крошечной, но Эмма вложила в нее всю душу. Кремовые тона – обои, тяжелые занавески из благородной ткани, даже старую софу она когда-то перетянула кремовым дамаском, найденным по счастливой случайности на распродаже за бесценок.
Ремонт был закончен как раз к восемнадцатилетию Софи. Эмма с гордостью принимала гостей – только взрослых, по настоянию дочери, – и помнила, как Софи тогда, казалось, искренне восхищалась ею, ее умением создать красоту из ничего.
— Самое большое достижение моей жизни — это твое появление на свет, — сказала тогда Эмма дочери, и в тот момент это была абсолютная правда.
Она все еще готова была подписаться под каждым этим словом. Но теперь, с мучительной ясностью, Эмма понимала: ее любовь, ее жизнь, посвященная дочери, скорее обременяла Софи, чем приносила радость. Эта мысль пронзила ее острой, почти физической болью. Она стояла посреди своей уютной, кремовой гостиной, в мягких сумерках, и чувствовала себя совершенно потерянной.
Глава 23
Тишина уютной гостиной, окутанной сумерками, давила на Эмму тяжелее, чем слова дочери. Образ Софи, восхищенно отзывающейся о миссис Эвери – этой воплощенной идеальности с безупречным браком и статусом, – стоял перед глазами. Именно такая мать, казалось, нужна Софи сейчас: уверенная, укорененная в традиции, не вызывающая смущения своим прошлым или настоящим. Не она, Эмма, с ее одинокой борьбой, ошибками и теперь – этой мучительной, всколыхнувшейся связью с Ричардом.