Жалость к себе, острая и унизительная, подкатила к горлу. Слезы, сдерживаемые с момента разговора в машине, хлынули внезапно и обильно. Она сидела на кремовом диване, кулаки вцепились в обивочную ткань, а плечи содрогались от беззвучных рыданий. Она чувствовала себя не просто недостаточной – она чувствовала себя неуместной в жизни собственной дочери.
Легкий стук чашки о журнальный столик заставил ее вздрогнуть. Ричард стоял рядом, держа два дымящихся стакана с кофе. Его лицо было напряженным от беспокойства.
— Эмма… — начал он, но она не дала ему договорить, резко подняв заплаканное лицо.
— Она нуждается в такой матери... — вырвалось у нее, голос хриплый от слез. — Как миссис Эвери! С мужем, с респектабельной жизнью, с… с идеальной картинкой! А я что? Я — ее стыдливое прошлое и неудобное настоящее! Что я ей дала? Что я достигла, кроме того, чтобы быть вечной проблемой?
Она искала в его глазах подтверждения своим словам, ожидая насмешки или снисходительного согласия. Но то, что она увидела, заставило слезы замереть на мгновение. В глазах Ричарда не было ничего, кроме абсолютной, почти суровой серьезности.
— Ты дала ей всё, Эмма, — произнес он тихо, но так весомо, что слова прозвучали как приговор ее самобичеванию. — Всё, о чем может мечтать ребенок. Любовь, преданность, заботу, которая не знала границ. Ты одна подняла ее, вырастила сильной, умной девушкой. Ты построила этот дом, создала этот уют из ничего. Ты достигла невероятного. Каждый ее успех – это и твой успех. Ты – ее мать. Настоящая. Идеальной картинки не существует.
Слезы снова блеснули в ее глазах, но теперь не только от горя. В его словах, в его взгляде, лишенном тени лжи, была такая убежденность в ее ценности, которую она давно в себе не чувствовала. Ричард осторожно поставил стаканы и опустился перед ней на колени. Его большие, теплые руки мягко охватили ее сжатые кулаки, а затем поднялись, чтобы нежно стереть влагу с ее щек. Его губы коснулись сначала ее мокрых век, потом каждой ладони – поцелуи были легкими, как прикосновение ветра, но несли в себе невысказанную нежность и боль за ее боль.
— Не плачь, Эмма, прошу, — шептал он, его голос дрожал. — Не плачь из-за этого. Ты бесценна.
Эмма почувствовала, как теряет контроль. Не над слезами – над всем. Ее стены рушились под натиском его слов, его прикосновений. И она знала, кто виноват в этом хаосе внутри. Он. Ричард. Всегда он. Но вместо того чтобы оттолкнуть его, ее тело, предав разум, потянулось к источнику этого внезапного тепла и признания. Она наклонилась вперед, ища опоры в его твердых плечах, ее руки инстинктивно сомкнулись у него на шее. Глупое, рациональное "мы не должны" затерялось где-то далеко. Ее тело помнило его. Тянулось к нему. Требовало.
И в этот миг, когда его руки обвили ее талию, прижимая ближе, а его дыхание смешалось с ее прерывистым, Эмму осенило ослепляющее, мучительное откровение. Она любила его. Всегда любила. Ненависть была лишь щитом, иллюзией, призванной защитить от невыносимой боли его ухода. Но щит рассыпался, обнажая правду, которая причиняла еще большую боль: он не любил ее в ответ. Не мог любить так, как она его. Его поступки, его возвращение – все это было из жалости, из чувства вины, из желания помочь Софи. Не из любви к ней, Эмме.
— Ричард… — успела она прошептать, и в этом шепоте была вся ее боль от открытия.
Но ее слова утонули в его поцелуе. Сначала нежном, вопрошающем, как будто он боялся ее отторжения. Но когда ее губы ответили ему – сначала неуверенно, а затем со всей накопившейся за годы тоской и нерастраченной страстью, – поцелуй вспыхнул с неудержимой силой. Он стал глубоким, властным, пьянящим. Эмма ответила ему с пылкостью, которая удивила ее саму. Все эти годы ее тело хранило память о нем, отвергая всех остальных. Оно узнало его, потянулось к нему с первобытной силой, перед которой умолкли все доводы разума.
Они дышали друг другом, забыв обо всем – о прошлом, о будущем, о Софи, о миссис Эвери. Существовал только этот поцелуй, этот момент, эта невероятная, запретная близость, возвращающая их на двадцать лет назад. Когда Ричард наконец оторвался, его глаза горели тем же огнем, что и тогда, в начале всего.
— Эмма… — его голос был хриплым, прерывистым. — Я… я был слеп. Я не доверял тебе тогда. Я… я разрушил нас. Я разрушил всё. Я украл у нас годы… — В его словах звучало глубочайшее раскаяние. Он сжимал ее руки, как узник, ищущий спасения. — Я никогда не прощу себе этого. Никогда.