- Это мой ребенок. Только мой. Ты отказался от него. От нас. Своим неверием. Своими словами. Ты вычеркнул себя. Навсегда.
Она обошла его, как обходят лужу грязи. Направилась к шкафу, достала спортивную сумку. Начала методично складывать вещи – свои, только свои.
- Эмма, подожди... – его голос дрогнул, в нем прорвался страх, запоздалое осознание. - Я... я не подумал... Мы сделаем тест ДНК! Я...
- Нет. – она не обернулась, швырнула в сумку свитер. - Ты не заслужил доказательств. Ты выбрал роль оскорбленного мужа. Играй ее один. Ребенок не будет частью твоей драмы.
- Но... куда ты?! Тебе нужна помощь! Деньги! Я дам тебе... – он загородил дверь, растерянный.
- Отойди, – ее голос был тише шепота, но он отпрянул, как от удара током. - Мне не нужно НИЧЕГО от тебя. Ни денег. Ни лживой заботы. Ни тебя. Я справлюсь. Одна. Этот ребенок – мой. Моя жизнь. Моя борьба. Моя радость. Ты лишил себя права на него. Навсегда. Теперь исчезни.
Она открыла дверь. Холодный воздух коридора ударил в лицо. Она шагнула за порог. Не оглядываясь. Стена из льда и стали выросла между ней и прошлым. Между ней и болью по имени Ричард.
Месяц спустя.
Эмма стояла у окна в каморке над прачечной. Утро. Она пила дешевый чай, пальцы водили по строчкам объявлений: "Требуется горничная. Отель 'Корона'. Посменная работа". Подойдет. Надо начинать. Для себя. Для ее ребенка. Она научилась не чувствовать. Думать только о шаге вперед. О выживании. О железной независимости.
Фрэн осторожно вошла, держа толстый конверт с логотипом юридической фирмы.
- Эмма ... Это пришло. От его... людей.
Эмма взяла конверт. Разорвала без эмоций. Письмо. Сухой канцелярский язык. "Мистер Ричард Хартман... безвозвратный отъезд... постоянное место жительства установлено в Австралии... финансовое обеспечение ребенка... прилагается банковский чек... отказ от дальнейших претензий..."
Она просмотрела текст. Достала чек. Цифра с пятью нулями. Гарантия спокойствия. Она медленно, методично разорвала бумажку на мелкие кусочки. Потом взяла письмо. Подошла к хлипкой газовой плите. Чиркнула спичкой. Язычок пламя коснулся угла бумаги, жадно пополз вверх, пожирая слова, подписи, обязательства, его имя. Пепел упал в раковину. Она сполоснула черную золу струей воды.
- Эмма... – голос Фрэн дрожал. - Он улетел. Вчера. В Сидней.
- Хорошо, – Эмма повернулась от раковины. На улице светило солнце. Она положила руку на едва заметную выпуклость под толстым свитером. Там билось новое сердце. Ее сердце. Значит, конец прошлому. Теперь только вперед. Нас ждет будущее. Наше с ним.
В ее голосе не было ни горечи, ни триумфа. Только абсолютная, ледяная пустота там, где цвела любовь, и стальная решимость Матери, вставшей на защиту своего дитя от мира и его жестокости. Она стала крепостью. Одинокой, неприступной, возведенной на пепле иллюзий и отравленных клятв. За ее стенами билось только одно живое, хрупкое, бесконечно дорогое сердце – ее ребенка. Ее будущее.
Глава 6
Вечерние тени уже сгущались в углах гостиной, окрашивая знакомую обстановку в тревожные сиреневые тона. Эмма сидела неподвижно в кресле, уставившись невидящим взглядом в потухший экран ноутбука. Пальцы, замершие над клавиатурой, были ледяными. Отчеты агентства «Карьерный вектор» расплывались перед глазами, подменяясь искаженным лицом Ричарда – его холодным, иссушающим недоверием, его словами, резавшими как нож: «Этот ребенок – не мой». Она сжала виски так сильно, что костяшки пальцев побелели, пытаясь вогнать призраков обратно в темные склепы памяти. Воздух в доме казался спертым, пропитанным пылью прошлого и невысказанной горечью. Каждый предмет – фотография Софи в выпускном платье, ваза, подаренная Фрэн, даже узор на ковре – казалось, шептал о предательстве, о разрушенных мечтах.
- Мама? Ма-а-ам! Ты дома? Отзовись!
Голос Софи, звонкий, пронзительный, полный неподдельной, нарастающей паники, ворвался в тишину, как удар колокола. Ключ лихорадочно застучал в замке – Софи явно не могла попасть с первого раза. Быстрые, нервные шаги загремели по прихожей.
- В гостиной! – крикнула Эмма, вскакивая. Голос сорвался, звучал сипло и неестественно. Ноги были ватными.
Софи влетела в комнату, остановившись на пороге как вкопанная. Лицо – белое как мел, глаза – огромные, темные от страха, дыхание прерывистое. Она окинула мать быстрым, сканирующим взглядом – с ног до головы, будто ища следы катастрофы.
- Мам! Я уже места себе не находила! – выдохнула она, рука непроизвольно прижалась к груди. - Звонила раз двадцать! Ты не брала трубку! Я... я думала самое страшное! Что ты упала, что тебе плохо... Мне даже полицию хотелось вызвать! - Голос дрожал, в нем слышались слезы.