Один из охранников тоже был ранен, но второй уже вызвал «скорую». Они сработали отлично, не зря их Тимошка советовал. Стас разорвал на себе майку, чтобы сделать жгут на девичье плечо и остановить кровотечение. Он знал, что Василиск и его двое людей лежат без дыхания, но оставаться на улице было небезопасно. А еще он чувствовал, что в произошедшем только его вина. Его и Марии Данберг.
Сука все-таки связалась с Василиском вчера… Но каковы были шансы у этого отморозка сбежать из-под надзора? Узнать точный адрес… увидеть в этом месте Прохорову? Обстоятельства сошлись в одно, как ночной кошмар. Рок. Фатальность… Стас ведь только вчера думал о том, что они с Сашей несовместимы. И вот пожалуйста. На следующий же день он привнес в жизнь своей спасительницы бессмысленную ненависть Марии и этим едва не угробил.
— Светлая моя, Саша… — не переставал он повторять, умирая внутри от душащего сожаления и ощущения ее крови на своих ладонях, пока наконец ни услышал вой сирен.
Ночью Стасу разрешили свидание с отцом.
Юрий Архипов выглядел таким же уверенным в себе, как и в дни своих побед, доказывая, что не деньги делают человека, а человек — деньги. За спиной у отца «стояла» международная общественность; счета, неизвестные властям, все еще хранили большие суммы, и прессовать старшего Архипова никто не собирался. Слишком многие ему обязаны, слишком многие с ним повязаны. Он не работорговец Василевский. Он пример мировой скорби. Нежно засадить его в элитную тюрьму на пару лет — это единственное, что власти могли себе позволить.
— Не ожидал тебя увидеть, сын. — Голос учтивый, хоть и усталый.
— Меня еще полгода назад из тюрьмы забрали. Думал, ты знаешь. Прохоров, Валентин Геннадьевич. Он оказал услугу мне, а я хочу ответить тем же. Мне нужны данные на Ираклия Василевского, твоего дорогого товарища… Павла убили три часа назад, так что Ираклий, наверное, уже на пути к своему частному самолету.
— Паша мертв? Жаль. Цепкий был мальчик.
Стас сжал пальцы в кулаки и согласился:
— Еще какой цепкий.
Старший Архипов был пожилой, худощавой копией сына. Он пристально смотрел на Стаса больше минуты, прежде чем сказать:
— Сестра твоя, Лиза, связывалась с матерью осенью, говорила, что ты дочку дипломата охраняешь.
— Лиза? А она откуда узнала? Я же ей не звонил.
— Ты и матери ни разу не позвонил, — осуждающе сказал отец. — Так что я, признаться, думал, наврали. Кто же тебя к своей дочери подпустит. Решил, тебя в подвале держат на сухом пайке, а мне сказки в уши льют… Так ты ради девчонки Валентина Геннадьича сюда пришел? — Отец был искренне удивлен. — Скажи мне кто-нибудь пару лет назад, что моему сыну хоть до кого-то будет в этой жизни дело, я бы в лицо рассмеялся.
— Я тоже, да. Потом посмеемся обязательно. А сейчас все серьезно, — нетерпеливо гнул линию Стас. — Если Ираклий успеет уехать из страны, он найдет, как вернуть долг Прохоровым… Отец. Я прошу у тебя об одолжении, первый раз в жизни прошу. Ты ведь можешь утопить его прямо сейчас. Он же исчезнет с концами не сегодня, так завтра.
Отец как-то странно, задумчиво усмехнулся, глядя в стол, будто сводки в мыслях подбивал, просчитывал нюансы.
— Да-а… Вот оно все как оборачивается. Меня предали, теперь моя очередь пришла. Некрасиво немного получается, но раз такие пироги… Хорошо, я дам добро прямо сейчас, — уступил отец.
Стас облегченно выдохнул, даже руки ослабели от свалившегося груза.
— Слушай, еще такое дело… было бы неплохо, чтобы мою судимость затерли. Тогда я смогу спокойной уехать за границу при случае.
Отец оскорбленно наморщил лоб и почесал бровь.
— Этим я и так собирался заняться, мог бы не переживать. Это мой тебе долг за то, что не пошел против меня когда-то.
Непривычное чувство — получать заслуженную награду и не считать себя самозванцем. Даже в ФСБ Стасу всегда было не по себе от почестей. Вроде и понимал, что заработал, а по нутру будто танком едут. Но сейчас все казалось правильным.
— Да ладно, ты мне ничего не должен…
— Тогда назови это новогодним подарком от Деда Мороза. Когда-то мы с матерью дарили тебе круизные путевки и крутые машины, а теперь вот — отсутствие судимости… Но ты меня, конечно, удивил. Порадовал своего немощного старика. Думал, сломаешься.
Немощному старику было пятьдесят четыре, и выглядел он, как престарелый Хан Соло — в такой же отличной форме. Но самоирония у них в семье — это вроде фирменного знака.