Как же всё закрутилось. Рован — дракон, который при каждом полном обращении рискует остаться в зверином обличье навсегда, если рядом не будет его истинной пары. Я спросила его как-то: «Почему я? Я ведь рядом. Разве этого недостаточно?» Он тогда долго молчал, а потом ответил: «Нужно больше, чем просто быть рядом, Вал. Ты должна полюбить меня. Всем сердцем. По-настоящему. Чтобы возникла настоящая связь. Чтобы печать дракона скрепила нас».
Ридок называл это «печатью дракона». На мой вопрос, как она должна выглядеть, эльф только пожимал плечами. Говорил, что у тех немногих, кто связывал себя с драконом, печать была индивидуальной. У кого-то — в виде узора на коже, у кого-то — в виде сияния в глазах, у кого-то — просто чувство, не имеющее физического воплощения.
Я задавалась вопросом: насколько сильно я должна полюбить Рована, чтобы эта печать возникла? Я ведь и так нуждалась в нём. Он стал моим спасением, моим убежищем, моим якорем в этом новом, пугающем мире. Но достаточно ли этого?
Из размышлений меня вырвал тихий шёпот. Такой близкий, что я вздрогнула всем телом.
— Тихо, — прошептал голос прямо у уха.
Я резко обернулась и увидела Азазеля. Он стоял в тени дерева, прислонившись плечом к стволу, и смотрел на меня с лёгкой усмешкой. Демон собственной персоной — чёрные волосы, бледная кожа, глаза, горящие адским огнём. Я не видела его с того самого ужина, и его внезапное появление заставило сердце пропустить удар.
— Что ты здесь делаешь? — выдохнула я, но он приложил палец к моим губам, призывая к молчанию.
— Смотри, — кивнул он куда-то в сторону.
Я проследила за его взглядом и замерла. На противоположном краю поляны, у самого ручья, стоял олень. Белый, как первый снег, как облако, как воплощение чистоты. Его огромные ветвистые рога светились в лучах солнца, отливая серебром, а глаза — глубокие, тёмные — смотрели прямо на меня.
— Он пришёл к тебе, пташка, — тихо сказал Азазель.
— Зачем? — прошептала я, боясь спугнуть это видение.
— Он вроде как талисман этого места, — демон говорил почти неслышно. — Или предвестник.
— Чего? — у меня пересохло в горле.
— Твоего восхождения, глупая, — усмехнулся Азазель.
— Но оно должно произойти только завтра, — возразила я, чувствуя, как страх холодными пальцами сжимает сердце.
— Кто знает, — пожал плечами демон. — Всякое может случиться. Судьба не любит расписаний.
— Что ты имеешь в виду?
— То и имею. — Он скосил на меня глаза, и в их тёмной глубине мелькнуло что-то странное — предупреждение? сочувствие? — Восхождение может произойти когда угодно. Если магия чувствует угрозу. Или сильные эмоции. Или…
Он замолчал, не договорив. Белый олень постоял ещё мгновение, глядя на меня своими тёмными глазами, а потом развернулся и исчез среди деревьев. Бесшумно, будто его и не было. Мы остались одни. Я и демон.
— Что ты здесь делаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Как ты меня нашёл?
Азазель усмехнулся той самой своей опасной усмешкой, от которой у меня побежали мурашки по коже.
— Я тебя везде найду, пташка. — Он шагнул ближе. — Ты пахнешь… по-особенному. Страхом, невинностью и силой. Очень аппетитная смесь.
— Не называй меня этими своими собачьими кличками! — рявкнула я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Меня зовут Валери. И ты не ответил: зачем пришёл?
— Повидать тебя, — он сделал ещё шаг. — А может, и кое-что большее.
И прежде чем я успела отшатнуться, он схватил меня за плечи и притянул к себе. Я упёрлась руками ему в грудь — твёрдую, горячую, пульсирующую жаром, — и попыталась оттолкнуть.
— Отпусти меня! — закричала я, вырываясь. — Не смей ко мне прикасаться!
— Да не веди ты себя как недотрога, — усмехнулся он, и в этой усмешке было столько презрения, что меня захлестнула волна ярости. — Будто ты не хочешь меня. Я знаю, я нравлюсь тебе. И ты тоже ничего, сгодишься на пару раз.
Он говорил это с такой издевательской интонацией, будто я была вещью, которая ему приглянулась на ярмарке. Самодовольный, наглый, мерзкий индюк! Как же он бесил меня! Я забилась в его руках, пытаясь вырваться, но он прижал меня ещё сильнее — его руки сомкнулись на моей талии стальным обручем, не оставляя возможности пошевелиться. А потом он нашёл мои губы своими.
Я почувствовала его вкус — терпкий, горьковатый, чужой. Он целовал меня грубо, настырно, не спрашивая разрешения, и мне было противно. До тошноты, до крика, до дрожи в коленях. Собрав все силы, я рванулась, оттолкнула его и влепила звонкую пощёчину. Ладонь обожгло — то ли от силы удара, то ли от его горячей кожи.