— Валери, нет! — донёсся голос Арона, но мир уже поплыл, закрутился, и Николас держал меня крепко, не давая упасть в эту воронку, и я чувствовала его руки на своей талии, его грудь под своими ладонями, его дыхание на своей щеке...
А потом мы переместились. Я открыла глаза и замерла.
Мы стояли в доме. Но не в том мрачном домике у шахт, а в настоящем дворце. Светлом, просторном, залитом солнцем. Высокие окна от пола до потолка, изящная мебель, на стенах — картины. Настоящие картины в золочёных рамах, а не скелеты и факелы. В воздухе пахло чистотой, цветами и чем-то неуловимо сладким.
— Пойдём, — тихо сказал Николас, отпуская меня. — Я покажу тебе всё.
Я пошла за ним, как заворожённая, всё ещё не веря своим глазам.
— Это гостиная, — он обвёл рукой просторную комнату с мягкими диванами, обитыми светлой тканью, с камином из белого камня, с живыми цветами в вазах. — Здесь мы иногда собираемся, отдыхаем, болтаем. — Столовая, — кивнул он в сторону следующей двери, за которой виднелся длинный стол, накрытый белой скатертью. — Не забыла ведь, для чего она?
С ехидной улыбкой он посмотрел на меня.
— Не смешно, — буркнула я, но в голосе не было злости. Только усталость. — Я не по своей вине там была.
— Вообще-то по своей глупости и любопытству, — парировал он, но в голосе не было злости — только лёгкая насмешка.
Он открыл ещё одну дверь:
— Твоя комната. И ванная.
Я вошла и ахнула. Большая, светлая комната с огромной кроватью, застеленной белоснежным бельём, с горой подушек, на которых, кажется, можно было утонуть. Письменный стол у окна, с видом на сад. Высокий шкаф тёмного дерева. Мягкий ковёр на полу, в котором тонули ноги. А за дверью в ванной я увидела настоящую купель — глубокую, из белого камня, с блестящими кранами, из которых, наверное, текла горячая вода.
— С ума сойти, — выдохнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Я не так себе представляла твой дом.
— А как? — он прищурился, и в его фиолетовых глазах мелькнуло что-то похожее на обиду.
Я посмотрела в его глаза. Они смотрели серьёзно, без насмешки, и в этой серьёзности было что-то такое... настоящее.
— Не верь всему, что говорят, Валери, — тихо сказал он. — Верь глазам и поступкам.
— Но твои шахты… — начала я, но он перебил:
— Там все те, кто пытался мне навредить. — Он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Я мог их попросту убить. Но я дал им шанс жить. — Он помолчал, глядя куда-то в сторону. — Как бы ты поступила, если бы твой Аронт втёрся в доверие, а потом всадил нож в грудь? Буквально?
Я смотрела на него, не зная, что сказать. Он говорил правду или это была искусная игра, чтобы завоевать моё доверие? Николас вздохнул — тяжело, устало. Потом расстегнул пару пуговиц на рубашке, обнажая загорелую кожу. Взял мою руку и приложил к своей груди. Под пальцами я почувствовала грубый, выпуклый шрам. Длинный, уходящий куда-то вниз. След от ножа, вошедшего почти по самую рукоятку.
— Арон? — прошептала я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Он самый, — кивнул Николас.
Я была в ужасе. Зачем Арон это сделал? Они же были союзниками? Или не были? Или Николас врёт? Но шрам... такой шрам не подделаешь.
— Почему? — спросила я, и рука моя, вместо того чтобы отдёрнуться, сама повела по шраму. Медленно, осторожно, будто пытаясь прочитать его историю кончиками пальцев. Под пальцами чувствовалось тепло его кожи — живое, настоящее. Она была мягкой, но под ней перекатывались твёрдые, как камень, мышцы. Я вдруг осознала, что вожу рукой по его груди, любуюсь его телом, и не могу остановиться. Это было неправильно, стыдно, но так... завораживающе.
— Я заметил ещё в шахте, что ты ко мне неравнодушна, — усмехнулся Николас, и в его голосе появились хриплые нотки. — Но не думал, что настолько.
— Что?
Я подняла глаза и встретила его взгляд. Он смотрел на мою руку, которая всё ещё лежала на его груди, и явно не собирался её убирать. В его фиолетовых глазах плясали чёртики — довольные, сытые. Я отдёрнула руку как ошпаренная и отступила на шаг, врезавшись спиной в дверной косяк. Николас усмехнулся, медленно застегнул пуговицы на рубашке.
— Захочешь есть — всё на кухне, — сказал он, направляясь к выходу. — Ты здесь одна. Я приду завтра.
У дверей он остановился и обернулся. Улыбнулся во весь ряд белоснежных зубов, и от этой улыбки у меня подкосились колени:
— Я же говорил: сначала тебя нужно откормить. Потом всё остальное.
Во мне вскипела злость — на него, на себя, на эту дурацкую ситуацию. Я сняла туфлю и запустила в его наглую физиономию. Он поймал её, конечно. Поймал, не глядя, будто всю жизнь только тем и занимался, что ловил туфли разъярённых девушек. Покрутил в руках, улыбаясь ещё шире: