В гостиной было шумно. Длинные столы ломились от угощений: запечённые поросята с хрустящей корочкой, от которой поднимался пар, пироги с мясом и ягодами, горы фруктов — янтарные яблоки, лиловый виноград, сочные груши. Вино в высоких кубках переливалось рубином в свете сотен свечей.
Свечи горели везде — в тяжёлых серебряных канделябрах, в настенных бра, даже в маленьких подсвечниках на столах. Их пламя отражалось в золотой посуде, дрожало в хрустале, танцевало на лицах гостей, делая всех чуточку красивее и чуточку загадочнее. Но главное — все смотрели на нас.
Отец — с удивлением, смешанным с тревогой. Правитель Артур — с любопытством, чуть приподняв седую бровь. Фиби — с такой ненавистью, что мне стало страшно. Если бы взгляды могли убивать, я бы уже упала замертво, и никто бы даже не понял, от чего. И только тогда я поняла: Рован всё ещё держит меня за руку.
Я дёрнулась, попыталась вырвать ладонь, но он только сильнее сжал пальцы и посмотрел на меня. Спокойно. Твёрдо. «Не дёргайся», — говорил этот взгляд.
— Валери, ступай к себе, — прошипела Силена, подходя ближе. Голос тихий, но в нём звенела сталь. — Мы потом обсудим твоё поведение.
Я сглотнула. Знала я эти «обсуждения». Комната без ужина. Затрещина от Зулейки. Неделя косых взглядов и поджатых губ.
— Я надеюсь увидеть вас, милая госпожа, за столом, — вдруг сказал Рован.
Я замерла. Посмотрела на Силену. Та побелела, но взяла себя в руки. Женщина, которая годами правила этим домом железной рукой, не могла позволить себе слабость перед гостями.
— Конечно, Валери присоединится к нам. — Она выдавила улыбку. — Но только чтобы помогать прислуге.
— Я хочу видеть Валери за столом. — Рован даже не повысил голос. Он просто сказал это. Спокойно. Весомо. — Рядом с собой.
Это прозвучало так властно, что даже свечи, кажется, дрогнули. Будто это его дом, и все здесь должны ему поклоняться. Силена дёрнула щекой. Приподняла подбородок, цокнула языком, но промолчала. Я стояла между ними, чувствуя, как воздух накаляется.
— Если вы закончили, — сказала я тихо, но твёрдо, — я бы хотела уйти.
— Рован, сынок, проходи! — вмешался отец, делая шаг вперёд. Голос у него был усталый, виноватый. — Как давно я тебя не видел! Ты возмужал!
— Здравствуйте, Август. Я тоже рад вас видеть. — Рован кивнул, но с места не сдвинулся. — Но я хочу, чтобы Валери вернулась за стол.
Отец посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то… гордость? Тоска? Я не поняла.
— Конечно, она присоединится. Не переживай.
И тут меня понесло.
— А меня никто не хочет спросить?! — выкрикнула я, вырывая руку. Голос сорвался, но мне было всё равно. — Чего я хочу?! Может, я не хочу здесь быть! И вообще, я не собираюсь за тебя замуж! Фиби хочет!
Тишина. Звенящая, страшная тишина. Даже музыка, кажется, остановилась. Флейтист поперхнулся, арфистка замерла с рукой на струнах. Гости перестали жевать, забыв про вино в кубках. Свечи, и те, кажется, перестали потрескивать. Я пожалела об этих словах в ту же секунду. Слишком много внимания. Слишком громко. Слишком…
Я развернулась и почти побежала к двери.
— Я жду тебя! — крикнул Рован вслед. — А если не придёшь, я сам приду за тобой, милая госпожа!
Я не обернулась. Летела по коридору, где факелы плевались искрами, взлетела по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, ворвалась в свою комнату и захлопнула дверь. Прислонилась к ней спиной, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумело. Ладони горели, будто я всё ещё сжимала его руку. Кто он такой, чтобы так себя вести? Чтобы решать за меня? Чтобы приказывать? Я сползла по двери на пол, обхватила колени руками.
В комнате было темно — я не зажигала свечу. Лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях, рисуя на полу длинные полосы. Пахло пылью и сухими травами, которые я собирала летом и развесила под потолком. «Я жду тебя». Его голос всё ещё звучал в ушах. Спокойный, уверенный. Будто он знал что-то, чего не знала я. «Я сам приду за тобой». Я уткнулась лицом в колени.
Секунду назад я сидела на полу, обхватив колени дрожащими руками. А в следующее мгновение злость ударила в голову, как хмельное вино. «Я жду тебя!» — эхом отдавались в ушах его слова. «А если не придёшь, я сам приду за тобой, милая госпожа!»
— Кто он такой, чтобы приказывать мне?! — мой собственный голос прозвучал хрипло, чуждо, будто принадлежал кому-то другому.
Кровь бросилась в лицо, обжигая щёки. Пальцы, ещё минуту назад безвольно лежавшие на коленях, сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя на коже белые полумесяцы. Боль отрезвила — но не погасила ярость, а лишь раздула её сильнее, подбросила сухих веток в костёр. Я вскочила на ноги, едва не опрокинув стул, который с грохотом ударился о стену.