Отражение не ответило.
Сборы в полумраке заняли не больше десяти минут, но сердце колотилось так, будто я бежала марафон. Руки двигались сами собой, нащупывая в тайниках самое необходимое:
Нож с костяной рукоятью — подарок старого садовника, который пожалел меня однажды зимой, когда Зулейка выгнала меня на мороз без ужина. На лезвии — выцветшие руны, которые, как он сказал, «приносят удачу в дороге». Я тогда не поверила, но нож взяла.
Плащ из паучьего шёлка — украден у мачехи. Лёгкий, почти невесомый, но тёплый, как шерсть. Она купила его у заезжих торговцев с севера и ни разу не надела — побоялась, что он «принесёт дурную славу». А мне было всё равно.
Мешочек с серебряными монетами — те самые, что я заработала потом и кровью, таская мешки с зерном. Двадцать три монеты. Маловато для побега, но достаточно, чтобы не умереть с голоду в первую неделю.
Я замерла у стола, когда пришло время самого трудного. Прощальная записка. Перо дрожало в пальцах, оставляя на бумаге кривые, нервные буквы. Чернила расплывались от невидимых капель — или это слёзы падали на бумагу? Я не знала.
«Прости, папа. Ты всегда знал, что я не такая, как они. Ты боялся этого, прятал, запирал — но правда всё равно вырвалась наружу. Если останусь — разорву этот дом на куски. А если уйду — может, ты сможешь спать спокойно. Прощай».
Я сложила записку вчетверо и оставила на подушке. Белый треугольник на сером покрывале — словно надгробный камень на могиле моей прежней жизни.
Потом замерла у окна, впитывая образ комнаты, где прожила девятнадцать лет: Потускневшее зеркало, где моё отражение медленно растворялось, будто прощаясь. Разбитые флаконы духов, из которых сочилась чёрная субстанция — я и не знала, что они так пахнут на самом деле. Постель с вырванными простынями — словно здесь произошла борьба. Впрочем, так оно и было. Только борьба шла внутри меня.
Я распахнула окно. Ночной воздух пах морем и свободой.
Самодельный канат из шёлковых занавесок я готовила ещё с прошлой недели — будто знала, что придётся бежать. Шёлковые занавески рвались под весом моего тела, но держались. Я молилась всем богам, которых знала, чтобы не упасть.
Деревянная ножка кровати, за которую я закрепила канат, треснула с жутким скрипом, когда я перелезла через подоконник. На миг мне показалось, что сейчас всё рухнет, и я полечу вниз, ломая кости. Но нет. Устояло. В последний момент, когда я уже скользила вниз, я почувствовала странное — будто кто-то дёрнул канат снизу. Словно помогал мне.
Я спрыгнула на землю, и колено тут же встретилось с камнем, на котором был выгравирован странный знак — круг, пересечённый тремя линиями. От удара знак на мгновение вспыхнул голубым, и кровь, стекающая по моей голени, оставила на камне дымящиеся следы.
— Чёрт, — выдохнула я, зажимая рану рукой.
Ветер донёс обрывки музыки из дома — пир, кажется, сменился чем-то более… ритуальным. Низкие барабаны, женский смех, звон бокалов. Я поднялась и, прихрамывая, побежала в сторону порта.
На пристани пахло рыбой, смолой и гниющими водорослями. Луна отражалась в чёрной воде, разбиваясь на тысячу осколков. Корабли покачивались у пирсов, их мачты царапали низкое небо.
Первый отказ: Капитан с лицом, покрытым морскими ракушками — буквально, они вросли в его кожу, как болезнь — выслушал меня и покачал головой. «Не возьму дочь Августа», — прошептал он и перекрестился трясущейся рукой. «Связываться с его семейством… себе дороже».
Второй отказ: Слепая женщина, которая, как говорили, водила корабли по одному ей ведомым звёздам, протянула ко мне руку. Её сухие, горячие пальцы сжали моё запястье — и тут же отдёрнулись, будто обожглись. «Ты принесёшь бурю», — сказала она глухо. «Не хочу такой попутчицы».
Третий отказ: Юноша с жабыми глазами — буквально, огромные, выпученные, с вертикальными зрачками — рассмеялся мне в лицо: «Ты не переживёшь Песнь Глубин, девочка. Даже мы, родившиеся на воде, боимся её. А ты — сухопутная крыса».
Я уже отчаялась, когда увидела его.
Корабль "Морская Ведьма" стоял в самом конце пристани, отдельно от других. Его доски палубы были вырезаны из чёрного дерева — такого тёмного, что оно казалось бездонным. На носу — фигура русалки с распущенными волосами и глазами из настоящего янтаря. Капитан оказался стариком с длинной седой бородой, заплетённой в косу. В его ушах покачивались серьги из акульих зубов, а на руках не хватало двух пальцев.
— "Морская Ведьма" берёт не всех, — спросил он, показывая на свой корабль. — Некоторые сходят на берег уже через день — с криками.
— Уверена, — сказала я твёрдо. — Мне нужно в Шайтанарию. Любой ценой.