Я их жалел за их глупость и осуждал за издевательство над природой и гармонией, поскольку в этом возрасте нужно предаваться безудержной любви, а не слепой ненависти…
«Весь мир сошел с ума!».
***
Мои размышления прервал дверной звонок.
«В три часа ночи!..».
Я не отреагировал, продолжал мыться.
«Возможно, ошиблись дверью. Понаехало в столицу…».
Опять затрезвонили. Более настырно. Еще и еще.
«Сосед Эльдар? Кроме него никто на такое не отважится».
Я вышел из-под душа, намеренно неспешно вытерся полотенцем, накинул халат.
Звонок уже тарахтел, не переставая.
Сжимая кулаки, я неспешно подошел к дверям. Отщелкнул замок, резко приоткрыл.
«Если пьяный Эльдар – в ухо без объяснений!».
***
Я ошибся: за дверью стояла заплаканная Светлана Ивановна.
– Выручайте, Игорек. Сил моих больше нет! – всхлипнула соседка.
Сначала подумал, что притворяется.
– Что случилось?
– Егор пропал. Неделю не звонил… А сегодня, вернее – уже вчера – такое в центре творилось! Я по телевизору видела. Может, его милиция арестовала, он же – националист.
– Да вы заходите, – смутился я.
Она прошла на кухню. Села на табурет у стола, на котором несколько дней назад случилось наше свидание.
Я налил ей стакан «Моршинской» из холодильника. Она залпом выпила.
– Давайте по порядку. Что с Егором?
– Пропал. В позапрошлую субботу пошел с товарищами на Майдан. Говорил, что волонтером. Но я догадываюсь, что он из этих, которые с милицией бьются. Сектор какой-то… У него еще маска страшная резиновая есть – человеческий череп.
– И вы отпустили?
– Да разве он меня слушает! Неделю – ни единой весточки. Трубку не берет – «вне зоны доступа». Я ждала-ждала, а потом в пятницу на Майдан пошла. Искать. К их вожакам, в Дом Профсоюзов. Никто моего Егорку не знает, и не видел. Смотрят на меня, как на дурочку. А я, между прочим, с высшим образованием, еще советским. Ну, я пошла дальше, в самую гущу. На Майдане двое хмурых мужиков согласились отыскать Егора. Деньги вперед требовали. Или без денег, но чтобы я к ним в палатку… Ну, вы понимаете! Я, филолог! И к этой вонючей деревенщине. В палатку!
Она шмыгнула носом, сдерживая слезы. Вытерла платочком глаза.
– А я бы заплатила, и… в палатку пошла б. Но чувствую, что обманут… Вот я к вам.
– А почему именно ко мне?
– Ну, – она опустила глаза, – мы, вроде как, не чужие. И, мне кажется, что вы с ЭТИМИ…
***
– С какими – ЭТИМИ?
– Ну, с хулиганами. Те, что бунтуют.
– С чего вы взяли?
– Не знаю. Мне так кажется… – она некрасиво шмыгнула носом, на глазах выступили слезы. – Помогите! Христом Богом прошу!
Я замялся. Я не хотел грузить себя чужими проблемами, когда своих доставало.
«Тем более, Егор сам виноват – нечего было с чертями связываться…».
Я искал повод отказать, но не находил.
И дело даже не в той минутной слабости, что случилась у меня со Светланой.
«А, если бы, вот так, ушел мой ребенок. Даже непослушный и бестолковый?».
– Хорошо, – согласился я.
– Ой, спасибо! – сказала соседка и протянула мне листочек, на котором красивым почерком были написаны данные Егора.
Я взял, сунул в карман халата.
– Не спешите благодарить. Попробую завтра с утра.
– Попробуйте! На вас одна надежда, я уже совсем…
Она снова хлюпнула носом и разревелась.
Глава двадцать первая
20 января 2014 года, понедельник
***
Где искать Егора я догадывался.
«Если свои не придушили, то, вероятно, он у ментов».
В последние дни проходили ожесточенные столкновения между повстанцами и милицией в центральной части города.
Ведомые бесами и зомбаками, обе стороны исходили злобой, как могли, вредили ближним, мстили за избитых и сожженных товарищей, что приводило к новому насилию и издевательствам.
Сатанинский маховик набирал обороты, но в это никто не хотел верить, упорствуя в своем варварстве и прикрываясь «высокой целью», которую денно и нощно транслировали статуи Люцифера.
Участились аресты особо зарвавшихся активистов и пленения правоохранителей. Как среди милиции, так и среди протестантов, ползли слухи о страшных взаимных пытках, которым подвергались враги в подвалах и камерах.
Центр древнего города, который я обожал в детстве, любил нежной любовью в юности, а теперь – в свете новых событий – брезгливо презирал, погрузился в беспросветный средневековый хаос.