— Да я все понимаю, но я же слабая женщина. Ты не представляешь, как я устала быть сильной за это время, что была одна. Ты будешь ужинать или уже слишком поздно?
— Анечка, я же с Карлом Оскаровичем ужинал. Единственное, от чего не отказался, так это от каких-нибудь трав, которые заваривает Пелагея.
— Так она тебя тоже ждет, — улыбнулась Анна. — Да и её сын тебе служит.
Пелагея тут же принесла целых три стакана каких-то заваренных трав.
— Вот это, — она подала мне первый и теплый стакан, — усталость с дороги снять, а это, — Пелагея показала на два других стакана, поставленных ею у прикроватного столика, — выпьете с Анной Андреевной перед сном.
Травы, заваренные Пелагеей, были очень приятными на вкус, даже немного сладковатыми, и усталость начала уходить чуть ли не с последними глотками. А через несколько минут я почувствовал прилив сил. И не только физических, но и специфических мужских.
«Сегодня у нас наверное будет опять ночь сумасшедшей любви», — подумал я, но Анне ничего говорить не стал, пусть это будет для неё приятным сюрпризом.
— Саша, давай сейчас не будем ничего обсуждать и сразу же ляжем спать. А все дела отложим на завтра, ты, надеюсь, не планируешь утром куда-нибудь ехать?
— Обязательно планирую, в Торопово и объезд имений, — засмеялся я. — Но ты же составишь мне компанию?
В постель мы с Анной легли, да вот со сном как-то сразу не сложилось. Зато я опять показал себя гигантом в интимных делах, и часа через три никакие сонные травы нам не потребовались, и счастливые и утомленные мы, наверное, одновременно заснули.
Удивительное дело, но проснулись мы тоже одновременно. Анна подняла голову и счастливо улыбнулась.
— Я, когда осталась одна, думала, что жизнь кончилась и мне придется весь свой век коротать в одиночестве. Разве я могла представить, что моё счастье находится так рядом. Ведь мы же наверняка встречались случайно в Калуге. А ты зачем-то в Париж поехал, неужели совершенно не чувствовал, куда тебе на самом деле надо ехать? — Анна ну совершенно искренне раскинула в недоумении руки.
— Знаешь, Анечка, я до поездки в Париж был таким….
«А каким я был до поездки в Париж?»
Сашенька первого разлива наверняка у Анны вызвал бы, скорее всего, даже какое-нибудь брезгливое чувство, а я настоящий с ней никак встретиться не мог. Нас отделяли друг от друга чуть ли не два столетия.
— Думаю, что я бы у тебя интереса не вызвал, — я обнял Анну и нежно поцеловал. — Из Парижа я вернулся другим человеком.
— Тогда хорошо, что мы с тобой не встретились в те времена, — Анна ответила мне тоже поцелуем. — Давай вставать?
Подъем у нас получился очень поздний, но все равно мы встали раньше Ксюши, которая, похоже, собралась спать до полудня.
Поздний завтрак у нас состоялся в десять часов утра, и мне очень приятно было сидеть за столом и видеть, как Пелагея с Антониной, кухаркой Анны, порхают вокруг нас, желая накормить нас как можно лучше.
Анна решила не откладывать решенное дело и начала переводить свою дворню к нам в Сосновку. Её камердинеры и кучер всегда при ней, и перевести, по большому счету, надо только кухарку, дворецкого и дворника, который, как и у нас, еще и истопник.
Только вчера во время разговора с подполковником Дитрихом я понял еще одну причину, почему дворня у помещиков, как правило, бессемейная. И она, скорее всего, основная.
Многие помещики, а скорее всего даже большинство, дают своим слугам вольные за выслугу лет. И эта выслуга должна составлять не менее двадцати пяти лет. Но реально речь идет не о выслуге лет, а о возрасте прислуги.
Когда они достигают возраста пятидесяти и более лет, то многие уже сами становятся обузой. Вот тут «благодарные» баре и делают красивый жест: дают вольную за верную многолетнюю службу. А реально спихивают часто в никуда человека, много лет гнувшего на барина спину.
Вольные дают ведь не на одного человека, а чаще всего на всю семью. Дал я, например, волю мужику, и тут же вольными становятся его жена и дети. А дворовой мужик семьи не имеет, поэтому помещик, освобождая его, имеет еще и выгоду. Подлая система, надо сказать.
Мы уже заканчивали пить чай, и я думал, с чего начать свой осмотр имений, как удивленная Пелагея доложила, что из Калуги прибыл очень странный посланец от Вильяма. И это был Петруха, половой с почтовой станции на дороге из Москвы.
Он поклонился до земли.
— Вот, барин, решил все-таки уйти к вам. Целый рубль занял, чтобы расплатиться и к вам уйти. Примите, ваше благородие.