В общем, с этим подлецом всё понятно, не ясны какие-то мелкие детали. Но так как этот персонаж в прошлом, то лучше всего воспользоваться советом полковника Дитриха и забыть.
Заснул я только под утро и почти весь день в результате спал. И, как выяснилось, пропустил много интересного: небольшой шторм, сопровождавших наш пароход дельфинов, пытавшиеся нас сопровождать русские и английские линейные корабли, с которыми мы встретились на траверзе Севастополя.
Но зато когда я появился в кают-компании перед ужином, то был бодр и свеж, в отличие от большей половины наших господ офицеров. На некоторых было просто больно смотреть — так их, страдальцев, потрепала морская болезнь.
— Вы как себя чувствуете? — участливо спросил я одного из особенно бледных поручиков.
— Хуже некуда, — простонал он. — Никогда не думал, что море может так… — он не договорил, поспешно отвернувшись.
— Держитесь, — посочувствовал я. — Говорят, что к морю привыкают дня за три-четыре.
— Боюсь, мы раньше приплывём, чем я привыкну, — простонал несчастный.
Самое удивительное было то, что ночью я спал и проснулся утром, когда наш пароход начал приближаться к Босфору.
Выйдя на палубу, я замер, поражённый открывшимся видом. Чёрное море было совсем не чёрным — оно переливалось всеми оттенками синего и зелёного под утренним солнцем. Волны мерно катились, увенчанные белыми барашками пены. Вода была на удивление прозрачной, и казалось, что видно дно, хотя глубина здесь была изрядная. Воздух был напоён солёным ароматом, свежим и бодрящим. Вдали, на горизонте, уже проступали очертания берегов — это был вход в Босфор. Справа виднелись европейские берега, слева — азиатские. Море здесь словно меняло свой характер, становясь более спокойным, готовясь войти в узкий пролив.
Чайки кружились над водой, их крики разносились в чистом воздухе. Иногда одна из них камнем падала вниз и выныривала с рыбой в клюве. Вдали показалась рыбацкая лодка с коричневым парусом.
Разница между тем, что было в Херсоне, и здесь, в окрестностях Стамбула, просто потрясает. В понятиях человека средней полосы это самое настоящее лето. Солнце грело так, что я скинул шинель и остался в мундире. Воздух был тёплым и влажным, пахло югом и далёкими странами.
Я сразу же вспомнил свои первые поездки в Турцию в моей первой жизни. Они как раз состоялись в начале зимы, и я был потрясён контрастом между нашей зимой и турецкой.
В Турцию я, кстати, перестал ездить после того, как два раза подряд попал под их климатический катаклизм.
Оба раза это были резкие похолодания с заваленной снегом страной. Один раз это была осень, когда у нас в Москве она была моей любимой золотой, а второй раз — весной. Опять же в России уже вовсю всё таяло, и даже в середине дня можно было загорать.
Стоя на палубе, я смотрел, как быстро приближается турецкий берег, и гадал, как мы будем проходить Босфор. Остановка и тем более досмотр парохода крайне нежелательны. Наверняка у турецкого паши есть уши, и утечка информации совсем нехороша.
— Вы думаешь, турки нас остановят? — спросил подошедший Василий.
— Не знаю, — ответил я. — Но англичане наверняка всё предусмотрели. У них здесь связи хорошие.
— А если всё-таки остановят?
— Тогда могут быть большие неприятности. Экспедиция конечно не сорвется, но…
Но англичанин просто буром попёр через Босфор, и турки только посмотрели вслед нашему пароходу. Видимо, у капитана были какие-то бумаги или договорённости, потому что турецкий катер, вышедший нам навстречу, только немного прошёл рядом и отвернул к берегу. И мы без проблем вышли в Мраморное море и на всех парах устремились к другому черноморскому проливу — Дарданеллам.
Когда мы шли по Босфору, я стоял на палубе и жадно рассматривал такой знакомый и в то же время совершенно чужой город.
Стамбул открывался передо мной как сказка из «Тысячи и одной ночи». Город расползался по холмам обоих берегов, и повсюду вздымались минареты мечетей, тонкие и изящные, словно стрелы, нацеленные в небо. Купола сияли на солнце — золотые, серебряные, покрытые свинцом. Белые и охристые дома карабкались по склонам, спускаясь прямо к воде, где у причалов теснились сотни судов всех мастей — от роскошных европейских пароходов до крошечных турецких каиков. Воздух был напоён запахами: моря, специй, дыма от жаровен, цветов из прибрежных садов. Слышались крики чаек, гудки пароходов, далёкий гул огромного города. Над всем этим высилась громада собора Святой Софии, переделанного в мечеть, — величественное напоминание о былом величии Византии. Дворец султана на мысу Сераль выглядел как город в городе, окружённый высокими стенами, за которыми угадывались сады и башни. По берегам виднелись деревянные особняки — ялы, некоторые совсем ветхие, другие — свежеокрашенные и нарядные. Босфор был полон жизни: паромы сновали от берега к берегу, рыбацкие лодки покачивались на волнах, торговые суда стояли на рейде.