Вторая половина были были солдаты, которыми командовали у Сулейман-бея наши соотечественники. Они пошли за своими командирами, которым как оказалось верили больше чем беям и паше.
Мухаммад Али понял, что ему надо переориентироваться на других европейских покровителей, и принял предъявленный ультиматум, подтвердив своё согласие с подписанным его сыном Ибрагимом-пашой документом. Но чтобы не произошло конфликта, в первую очередь с русскими, он уехал куда-то на юг. Там со слов знающих людей нет русских пленных и правитель Египта уверен, что не столкнется с нами.
За свою власть и просто рухнувший в пропасть авторитет после моего расстрела изверга-паши, Мухаммад Али не переживает. Он уверен, что его новые хозяева хорошо знают, что лучшее враг хорошего и не позволят никому отнять у него власть.
С нами едет шустрый адъютант Сулеймана-бея. Он оказался тоже французом, как и его хозяин. Невысокий, юркий, с быстрыми глазками и угодливой улыбкой. Но этот человек принадлежит к категории людей, которые считают, что вовремя предать — это значит предвидеть. И вот этот месье, а нам он представился уже снова как месье, как раз это и сделал. И сдал Сулеймана-бея с потрохами.
— В Каире достаточно много тюрем, где содержатся строптивые русские, — объяснял он мне монотонным голосом, словно читал заученный урок, когда мы ехали по дороге. — Содержать их в одном месте арабы боятся. Неприятный для них опыт уже имеется. Была попытка собрать всех в одной крепости — так они подняли бунт, перебили охрану и едва не сбежали. С тех пор не больше пятнадцати человек в одном месте. Это правило Сулеймана-бея.
Он говорил спокойно, деловито, словно речь шла о складировании товара, а не о людях.
Я уже вполне здоров, но разговаривать о чём-либо со своими сопровождающими желания нет. Тем более с этим господином «Во время предвидеть». Его с моей лёгкой руки у нас так и зовут: господин «Во время предвидеть».
Когда я повторил эту фразу полностью, она всем понравилась, и француза сразу же стали называть именно так. Он, кажется, даже не понял, что его прозвище — насмешка. Или сделал вид, что не понял.
Каир мне был знаком. Когда мы ездили смотреть пирамиды, то побывали и в этом огромном городе. И я был потрясён, что сейчас, в девятнадцатом веке, мне довелось увидеть почти то же самое, что будет и через двести пятьдесят лет.
Это, конечно, не касается нового современного города, а старого исторического Каира, в который нам организовали экскурсию в прошлый раз.
Древняя столица Египта встретила нас удушающим зноем и невообразимым смешением красок, запахов и звуков. Солнце стояло в зените, безжалостно палило, и воздух дрожал от жары, словно над раскалённой сковородой. Узкие улочки старого города, где наши лошади с трудом протискивались между глинобитными домами, были забиты толпой — нищие в лохмотьях, с протянутыми руками и заунывными воплями, богатые купцы в шёлковых одеждах и расшитых золотом жилетах, закутанные в чёрное женщины, из-под покрывал которых иногда сверкали любопытные глаза, уличные торговцы, выкрикивающие на очень многих языках свой товар, погонщики верблюдов и ослов, беспрестанно понукающие своих животных.
Над всем этим хаосом возвышались минареты мечетей, стройные, изящные, украшенные арабской вязью. С них доносились призывы муэдзинов, призывающих правоверных к молитве. Воздух дрожал от жары и был напоён тысячей запахов — пряностей с базара, корицы, кардамона, шафрана, навоза от бесчисленных животных, гниющих отбросов, которые валялись в канавах, благовоний из лавок парфюмеров, жареного мяса с уличных жаровен, где готовили кебабы и кофту, одного из любимейших и традиционных блюд в Египте…
Старый Каир был настоящим лабиринтом кривых переулков, где дома нависали друг над другом так, что почти смыкались крышами, оставляя лишь узкую полоску раскалённого неба. В полдень в этих переулках царил полумрак, жара здесь была чуть меньше, и местные жители прятались в тени, сидя на пороге домов или в лавках. Стены домов были покрыты пылью веков, облупившейся штукатуркой, местами виднелись древние камни, помнившие, возможно, ещё фатимидских халифов. Из-за резных деревянных решёток машрабий, этих характерных эркеров, выглядывали любопытные лица — женщин, детей, стариков.
На каждом углу — фонтан или водонос с бурдюком из козьей кожи, предлагающий прохожим воду за мелкую монету, торговцы сладостями — пахлавой, рахат-лукумом, финиками, — и лепёшками, нищие, протягивающие руки и бормочущие молитвы, слепые старики, которых вели мальчики-поводыри, дервиши в потрёпанных одеждах, с горящими фанатичным огнём глазами.