Базары поражали воображение — это был отдельный мир, город в городе. Бесконечные ряды лавок под навесами из парусины и пальмовых листьев, защищающих от солнца, где торговали всем, чем можно: от золотых украшений, инкрустированных драгоценными камнями, до живых кур в плетёных клетках, от персидских ковров, развешанных так, что образовывали целые коридоры из шерсти и шёлка, до рабов, которые стояли на специальных помостах, пока покупатели оценивали их зубы и мускулы. Крики торговцев, зазывающих покупателей и расхваливающих свой товар, звон медных изделий, когда медники стучали молотками, придавая форму подносам и кувшинам, запах кожи из кожевенных лавок, специй из лавок пряностей — всё это сливалось в единую оглушительную, пёструю, пахучую какофонию восточного города.
Я видел, как торговцы коврами разворачивают свой товар перед покупателями, рассказывая историю каждого ковра — где он соткан, сколько месяцев работы в него вложено. Видел, как ювелиры взвешивают золото на миниатюрных весах, придирчиво рассматривая каждый грамм. Видел, как торговец попугаями учит своих птиц произносить приветствия на арабском и турецком. Видел продавца змей, который доставал из корзины кобру и заставлял её танцевать под звуки флейты.
Но сейчас у нас не экскурсия, а выполнение поручения генерала Чернова.
Мы уже осмотрели с десяток тюрем, где содержались непокорные русские, но среди освобождённых, штабс-капитана Судакова всё не было.
Каждая тюрьма была по-своему ужасна. В одной узники сидели в яме под открытым небом, без крыши, под палящим солнцем днём и холодом ночью. В другой — в узких клетях, где невозможно было встать в полный рост. В третьей — в полной темноте, без единого проблеска света. Мы освобождали изможденных, полубезумных людей, которые, увидев русские мундиры, не сразу верили, что это не галлюцинация.
Всех, кого мы вызволяли из темниц, отправляли в сопровождении нескольких солдат из числа перешедших в Александрии на нашу сторону полков «нового строя» Сулеймана-бея в наш военный лагерь. Его мы разбили перед Каиром, рядом с дорогой на Александрию. Лагерь быстро рос — палатки, костры, повозки. Там освобождённых кормили, отмывали, одевали, лечили.
Новости о случившемся быстро распространялись по стране, и в наш лагерь уже потянулись бывшие невольники со всего Египта, которых хозяева уже не решались удерживать. Каждый день приходили новые люди — пешком, на ослах, на верблюдах. Кто-то один, кто-то целыми семьями.
Особенно после одного случившегося у меня инцидента в одном из поместий, в тридцати верстах от Александрии на побережье Средиземного моря.
Я чувствовал себя уже более-менее здоровым, в отличие от Василия или того же Светлова, который продолжал бороться со смертью. Брат всё ещё был бледен и слаб, рана заживала медленно. Светлов же находился в забытьи, лекари качали головами, не давая никаких прогнозов. С кадрами у наших генералов ситуация с каждым днём становилась всё напряжённее: количество людей в их распоряжении увеличивалось ежедневно, но и объём работы нарастал стремительно.
Поэтому, когда я сказал Дмитрию Васильевичу, что вполне в состоянии выполнять его небольшие поручения, он обрадовался и поручил мне съездить в одно египетское поместье, на хозяина которого поступила жалоба, которую надо быстро рассмотреть.
— Александр Георгиевич, — сказал он мне серьёзно, — там удерживают наших людей. Хозяин — влиятельный паша, связи при дворе. Но закон есть закон. Разберитесь. Если жалоба подтвердится — действуйте по обстановке. Вы понимаете, что я имею в виду?
Я понимал. Это в наших реалиях означало только одно: в поместье есть невольники, и хозяин не собирается их освобождать. Я взял поступивших к нам на службу солдат, естественно, свою троицу — Ефима, Ефрема и Андрея — и поехал в это поместье.
Всё подтвердилось. Поместье было роскошным — большой дом в мавританском стиле, фонтаны, сады с апельсиновыми деревьями. Но за этой красотой скрывался ужас. И мало того, выяснилось, что этот достаточно высокопоставленный паша ещё и приказывал наказывать «провинившихся» физически — бил их палками и плетьми. Нам показали орудия пыток, показали подвал, где избивали непокорных.
Когда я убедился, что наши информаторы не лгут и сам увидел следы побоев на спинах русских пленников — кровавые полосы, вздувшиеся рубцы, синяки, — я вызвал пашу.
Он пришёл надменный, в расшитом золотом халате, с холёным лицом и презрительным взглядом.