— Ты кто такой, чтобы вызывать меня? — спросил он по-французски через переводчика.
— Я тот, кто исполняет волю российского Государя, — ответил я. — По условиям капитуляции все русские пленные подлежат немедленному освобождению. Ты нарушил это условие. Более того, ты избивал их.
— Это мои рабы! Я купил их! Заплатил деньги! — начал кричать паша.
— Русских людей вы не можете не продавать, не покупать, тем более офицеров и нижних чинов, — сказал я холодно. — Они свободные и служат только своему Государю и Отечеству.
— Я пожалуюсь! У меня есть связи! Мухаммад Али…
Я достал револьвер и просто приказал:
— Расстрелять.
— Вы уверены, ваше благородие? — спросил меня один из египетских офицеров, перешедших на нашу сторону, бледнея. — Это важный человек. У него связи…
— Именно поэтому, — ответил я жёстко, глядя в расширенные от ужаса глаза паши. — Чтобы все поняли: связи больше не помогут. Законы изменились. Время произвола кончилось. Исполнить приказ.
Паша начал кричать, молить о пощаде, обещать деньги. Но я был непреклонен. Его вывели во двор и расстреляли там же, у стены его собственного дома.
Расстрел произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Новость разнеслась по округе за считанные часы, обрастая подробностями и домыслами. Говорили, что русские безжалостны, что они не смотрят на положение и богатство, что они карают беспощадно. И после этого случая никто больше не пытался удерживать русских невольников.
Лагерь приказал разбить я, когда мы подъехали к Каиру. В нём осталось два десятка человек из моего сопровождения.
Двенадцатой в списке, который мне представил месье «Во время предвидеть», была настоящая тюрьма. Больше половины предыдущих так называемых тюрем были просто подвалами, где содержались в скотских условиях непокорные пленники, которых рассчитывали сломить таким способом. Среди них, кстати, были не только русские, но и, например, армяне и представители других народов.
Я не разбирался, кто есть кто, и всех приказывал освобождать и сопровождать в наш пересыльный лагерь.
Сопротивления мне никто не оказывал — египтяне уже поняли, что это бесполезно, и все знали, каким будет наказание. Достаточно было произнести: «Помните пашу из прибрежного поместья?» — и все сразу становились покорными и услужливыми.
Эта тюрьма располагалась в самой старой части города, в здании, которое, судя по массивным стенам из тёсаного камня и узким бойницам, когда-то было крепостью или караван-сараем. Снаружи оно выглядело вполне невинно — просто старый дом с глухими стенами, без окон на нижних этажах, с массивными воротами, окованными железом. Ничто не выдавало, что внутри — настоящий ад.
В этой тюрьме узники содержались в цепях в подвалах, из которых их выводили на прогулку раз в месяц, и то не всех. Когда мы спустились по узкой грязной лестнице в кромешную тьму, каменные ступени были скользкими от влаги и плесени, меня ударил в нос невыносимый смрад — смесь нечистот, гниения, плесени и человеческих страданий. Это был запах смерти, медленной и мучительной. Я достал платок и прижал к носу, но это мало помогало. Факелы, которые несли мои люди, осветили мрачное зрелище.
Подвал был низким, со сводчатым потолком, покрытым копотью от факелов и плесенью — зелёной, чёрной, влажной. По стенам тянулись цепи, толстые, ржавые, к которым были прикованы изможденные фигуры в лохмотьях. Некоторые сидели, прислонившись к стене, некоторые лежали. Пол был земляной, покрытый грязью и нечистотами, в которых копошились насекомые. В углах копошились крысы — жирные, наглые, они даже не боялись света факелов. Воздух был настолько спёртым и тяжёлым, что дышать было трудно, казалось, что лёгкие отказываются принимать эту гниющую массу.
На стенах висели орудия пыток — плети, цепи с грузами, какие-то железные клещи. По углам валялись кости — человеческие или животные, я не мог разобрать в полумраке.
Когда мы вошли, несколько фигур пошевелились, повернули головы к свету. Глаза у них были безумные, воспалённые, запавшие глубоко в глазницы.
Я услышал, как кто-то начал читать стихи Пушкина. Голос был хриплым, надломленным, словно человек долго не разговаривал, но в нём звучала несгибаемая гордость, последний остаток человеческого достоинства:
— Во глубине сибирских руд Храните гордое терпенье, Не пропадёт ваш скорбный труд И дум высокое стремленье.
Несчастью верная сестра, Надежда в мрачном подземелье Разбудит бодрость и веселье, Придёт желанная пора:
Любовь и дружество до вас Дойдут сквозь мрачные затворы, Как в ваши каторжные норы Доходит мой свободный глас.