— Благословен час вашего прихода, эфенди! — целовал он мне руки, плача, его борода была мокрой от слёз. — Аллах милостивый послал вас нам! Моя дочь… моя Фатима… она жива? Он не убил её?
— Мы узнаем, — пообещал я, помогая ему встать. — Если она жива, мы её найдём. Даю вам слово.
— Да благословит вас Аллах, эфенди! — повторял он. — Да хранит вас и вашу семью!
Штабс-капитан Александр Викторович Судаков действительно оказался сыном нашего героически погибшего подполковника. Он еле держался на ногах. На нём был почти истлевший русский офицерский мундир — когда-то он был тёмно-зелёным, с красными обшлагами, теперь превратился в серые лохмотья. Через лохмотья было видно, что он крайне истощён — рёбра выпирали, кожа обтягивала кости, и всё тело в синяках и кровоподтёках — свежих и старых, жёлтых и багровых.
Его за строптивость и непокорность последнее время били почти ежедневно. Он отказывался признавать власть паши, отказывался склонить голову, отказывался просить о пощаде. И за это платил кровью. Если бы не наше появление, то за прочитанные стихи он был бы опять сегодня же избит палками по стопам — любимая пытка местных тюремщиков, — и, возможно, сегодняшний день стал бы для него последним.
Когда с него сняли оковы, которыми он был просто прикован к стене за руки и за ноги, тяжёлые железные оковы, натёршие кровавые раны на запястьях и лодыжках, штабс-капитан не смог стоять на ногах и без сил опустился на земляной пол, покрытый чуть ли не сплошь продуктами жизнедеятельности грызунов.
— Господин поручик… — прохрипел он, глядя на меня снизу вверх воспалёнными, покрасневшими глазами. Губы его были потрескавшимися, в уголках рта запеклась кровь. — Это правда? Или я умер и это уже… там? Или это лихорадка? Я схожу с ума?
— Это правда, штабс-капитан, — ответил я, опускаясь перед ним на колено, не обращая внимания на грязь. — Вы свободны. Ваш отец… Ваш отец не забыл вас. Он отдал жизнь, пытаясь вас найти. Он геройски погиб, но перед смертью передал мне приказ — найти вас. И я выполнил этот приказ.
Судаков закрыл глаза, и по его изможденному, заросшему нечёсаной бородой лицу потекли слёзы. Они текли по щекам, оставляя чистые дорожки на грязном лице.
— Отец… — прошептал он. — Я знал. Я верил. Я знал, что он не оставит меня. Даже здесь, в этой преисподней, я верил…
Он попытался подняться, но сил не было. Я обнял его за плечи и помог встать.
— Месье, — обратился я к продажному французу, который с побледневшим лицом наблюдал за происходящим, прижавшись к стене, словно боясь, что гнев освобождённых обрушится на него, — распорядитесь, чтобы кузнецы заковали и посадили на цепи всех, кто охранял наших людей. Пусть почувствуют, каково это — сидеть в цепях в собственной грязи. Хотя бы одну ночь. Пусть поймут, что творили.
— Слушаюсь, господин поручик, — пробормотал француз, и по его лицу я увидел, что он боится. Боится, что та же участь может постичь и его.
Такого отношения к русским пленным я больше не встретил нигде. В некоторых местах к ним относились вполне прилично: не били, нормально кормили и разрешали гулять. Видимо, хозяева рассчитывали, что когда-нибудь смогут получить выкуп.
Штабс-капитана на руках вынесли на свет божий. Когда он увидел небо, яркое египетское солнце, голубое, бездонное, он зажмурился и застонал — глаза, привыкшие к темноте, к тусклому свету факелов, не могли сразу выдержать яркий свет. Слёзы потекли из-под сомкнутых век.
— Солнце, — прошептал он. — Я забыл, каково это — видеть солнце…
С нами был лекарь с пакетбота, опытный человек, немец по фамилии Шмидт, видавший многое — и на войне, и в госпиталях. Он быстро осмотрел Судакова, пощупал пульс на запястье, прислушался к дыханию, заглянул в глаза, оттянув веки, и его лицо стало серьёзным, озабоченным.
— Этому человеку нужен немедленный уход и покой, — сказал он мне тихо, по-немецки, чтобы больной не слышал. — Истощение крайнее. Обезвоживание. Признаки цинги — зубы шатаются, дёсны кровоточат. Раны гноятся. Ещё неделя-другая в этих условиях — и было бы поздно. Вы вовремя пришли.
Затем он громко распорядился, уже по-русски:
— Дать чистой свежей воды с небольшим количеством уксуса и немного красного вина. Совсем немного, чайными ложками. Ничего другого ему сейчас давать нельзя — желудок не примет, будет рвота. Потом понемногу давать бульон, только бульон, без мяса. Потом жидкую кашу — рисовую или овсяную. К нормальной еде переходить постепенно, в течение недели. Поторопитесь — и убьёте человека.