— Буду, ваше превосходительство, — ответил Судаков, и голос его был твёрд. — Буду служить до последней капли крови. Я в неоплатном долгу перед вами и перед Россией.
За эти две недели произошло два поистине эпохальных события, решивших окончательно судьбу Александрии.
Когда союзная эскадра подошла к берегам Египта, один из английских пароходов, лишь немного уступающий в скорости английскому паровому флагману, отправился в Россию. И в тот самый день, когда я приказал расстрелять изверга-пашу в его прибрежном поместье, этот пароход вернулся обратно.
Он привёз просто ошеломительное известие: Государь придаёт такое большое значение нашей экспедиции, что для максимально быстрого получения известий от нас и передачи своих повелений и приказов приехал в Севастополь и будет там находиться до окончательного исхода нашей экспедиции.
Когда эта весть дошла до генералов, они переглянулись с таким выражением лиц, что я невольно содрогнулся. Я видел, как побледнел генерал Куприн, как сжал челюсти генерал Чернов.
— Он здесь, — тихо сказал Куприн. — Государь в Севастополе. Значит, он получит наше донесение через неделю. Максимум через десять дней.
— И через две недели мы получим его ответ, — добавил Чернов. — Дмитрий Васильевич, вы понимаете, что это значит?
— Понимаю, — кивнул Куприн. — Мы либо герои, либо…
Он не договорил, но договаривать было и не нужно.
После принятия нашего совместного с англичанами ультиматума египетской стороной наши генералы отправили своё донесение Государю и стали ждать ответа с немалым трепетом в душе.
Я это знал лучше всех после них самих. Особые отношения, волею случая и судьбы сложившиеся у меня с ними обоими, открывали мне дорогу к их душам, и они, страдая от одиночества, делились со мною самым сокровенным.
Это было для меня очень удивительно. Если бы я достоверно не знал этого, то никогда не поверил, что такие люди могут быть такими ранимыми и одинокими. Для всех они были несокрушимыми твердынями — генералы, герои, командиры. Но наедине со мной они становились просто людьми, со своими страхами, сомнениями и болью.
Чернов самым форменным образом мучился без своей Сонечки — так он, оказывается, ласково называл свою жену. Софья Павловна, генеральша Чернова, осталась в России, и каждый вечер, оставаясь один в своём кабинете, генерал доставал её миниатюрный портрет и долго смотрел на него.
— Ты, Александр Георгиевич, сам знаешь, что мы с Сонечкой вместе всего ничего, — говорил он мне однажды, когда мы сидели за бутылкой хорошего французского коньяка. — Но я без неё как без рук. даже не знаю, как я жил раньше. Вот сижу здесь, командую, распоряжаюсь, а сам думаю только о ней. Как она там? Здорова ли? Не слишком ли волнуется?
Он помолчал и продолжил, глядя в окно на ночную Александрию:
— Знаете, что самое страшное в разлуке? Не то, что скучаешь. Не то, что хочется видеть любимое лицо. А то, что боишься. Боишься, что с ней что-то случится, пока тебя нет рядом. Боишься, что не успеешь вернуться. Что последние слова останутся несказанными.
А для Куприна моя тёща, Евдокия Семеновна, оказывается всю жизнь была светом в окошке, и он не один десяток лет страдал и мучился без неё, вынужденный отдавать себя служению Государю и Отечеству.
Дмитрий Васильевич был ещё более скрытен в своих чувствах, чем Чернов. Но однажды вечером, когда мы остались вдвоём в его кабинете и разговор зашёл о семье, он вдруг раскрылся.
— Ваша тёща, Александр Георгиевич, — сказал он, и в голосе его была такая тоска, что у меня сжалось сердце, — это единственная женщина, которую я когда-либо любил. Я полюбил её, когда мы были очень юные и глупые. Она была так прекрасна, так умна, так… недосягаема.
Он налил себе коньяку, выпил залпом и продолжил:
— Она вышла за вашего покойного тестя. Хороший человек был, ничего не скажу. Достойный. А я… я остался служить на своей секретной службе. Потому что какой смысл был возвращаться в Россию, когда я не мог быть рядом с любимой женщиной. Служба стала тем способом, который позволял мне не думать постоянно о ней.
— Но вы же все равно интересовались и знали о событиях её жизни… — начал было я.
— Это немного другое, — кивнул он. — Как я мог этого не делать. Я вмешался в ситуацию когда её брат вернулся из Индии, помог ему найти свое место и закрепиться на нем. Мы с ним вместе решили, что это должно касаться только нас двоих. И возможно, что я так и не появился бы снова в жизни Евдокии Семеновны, не случись несчастья в жизни Анны. Я понял, что ей нужна помощь чтобы поддержать дочь в трудную минуту.