Это было просто что-то невероятное: эти два внешне очень суровых и решительных человека частенько изливали мне свои души. Я стал для них кем-то вроде младшего друга, почти сына, которому можно довериться.
Повод для переживания у них был очень даже весомый. Соглашение, заключённое с английским министром, на мой взгляд, было для России очень выгодным. Они поступили в соответствии с поговоркой: куй железо, не отходя от кассы.
— Видите ли, Александр Георгиевич, — объяснял мне Куприн, расхаживая по кабинету, — мы находились в уникальной ситуации. Англичане были напуганы скандалом с пленными офицерами. Французы были скомпрометированы своим участием в этом деле. Египтяне были разгромлены. У нас была полная свобода действий, но — и это самое важное — только на очень короткий срок.
Он остановился у окна, посмотрел на море и продолжил:
— Через месяц другой ситуация начала бы изменяться. Через полгода, максимум год — мы бы вернулись к прежнему положению дел. Надо было действовать немедленно. И мы действовали.
— И правильно сделали, — поддержал его Чернов. — Другого шанса не будет. Никогда.
Но есть один нюанс. И он называется самодеятельность и, возможно, не нужная и чрезмерная инициатива. Проще говоря, они вышли за пределы обозначенных им полномочий и взяли на себя смелость заключать, по сути дела, межгосударственное соглашение, что являлось прерогативой одного единственного человека в Российской империи — императора Николая Павловича.
— Дмитрий Васильевич, — сказал как-то Чернов, и лицо его было мрачным, — мы можем оказаться в Сибири. Вы понимаете это?
— Понимаю, — спокойно ответил Куприн. — Но если Государь одобрит наши действия, мы дадим России то, чего она не имела со времён Петра Великого — реальное влияние на Востоке и союз с Англией. А если не одобрит…
— Если не одобрит, то хотя бы мы попытались, — закончил Чернов. — И совесть наша будет чиста.
Они пожали друг другу руки, и я видел, что оба они готовы принять любое решение Государя.
Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, находясь в своём временном рабочем кабинете, срочно оборудованном ему в штабе Черноморского флота, в который раз читал и перечитывал донесение, доставленное ему из Александрии Египетской английским пароходом.
Кабинет был просторным, но аскетично обставленным — так, как любил император. Большой письменный стол из дуба, несколько стульев, карта мира на стене, портрет покойного императора Александра Павловича. Из окна открывался вид на Севастопольскую бухту, где стояли корабли Черноморского флота. Зима была суровой в этом году, даже здесь, на юге. Море начинало покрываться льдом у берегов, что случалось редко.
Ему надо как можно скорее послать туда своё повеление, но он всё никак не может определиться со своим мнением и отношением к прочитанному.
Император встал из-за стола, прошёлся по кабинету, снова вернулся к столу, снова взял в руки донесение. Листы шелестели в его руках. Почерк генерала Куприна был чёткий, разборчивый — почерк человека, привыкшего к точности во всём.
Первоначальное чувство гнева и ярости, захлестнувшее его при первом прочтении, ушло. И императору было даже неприятно вспоминать свою первую реакцию, когда он, дочитав донесение, с силой ударил кулаком по столу и воскликнул:
— Да как они посмели⁈ Что возомнили о себе⁈
Дежурный адъютант, стоявший за дверью, вздрогнул от этого крика. Все знали, что Государь был суров, но такие вспышки гнева случались редко. Значит, что-то очень серьёзное.
Но это было в первые минуты. Потом император успокоился, приказал никого не пускать и снова стал читать донесение — медленно, вдумчиво, анализируя каждое слово.
Аргументы, приведённые генералом Куприным, были слишком весомыми, чтобы можно было отмахнуться от его мнения и решить, что он слишком много на себя взял.
«Ваше Императорское Величество, — писал Куприн, — осмеливаюсь доложить о совершённом и обосновать причины, побудившие меня превысить полномочия…»
Далее шло подробное изложение ситуации, анализ расстановки сил, оценка настроений союзников и противников. И предложение — смелое, дерзкое, но логичное.
Николай Павлович ещё лучше генерала знал, что долго на этой хромой кобыле — форменной глупости, которую сотворила королева Виктория, — далеко не уедешь. То, что англичане сделали, заглаживая этот бзик обиженной женщины, хоть и венценосной, — это первая и просто эмоциональная реакция на ситуацию. Но как только они трезво и с холодным расчётом всё это проанализируют, то поймут, что, собственно, ничего не случилось, и быстро зададутся вопросом: а был ли мальчик?