Когда в кабинет вошёл запыхавшийся Нессельроде, император бросил на него холодный взгляд.
Карл Васильевич Нессельроде, министр иностранных дел Российской империи, был немцем по происхождению, человеком умным, но осторожным до трусости. Он на самом деле очень спешил — адъютант передал, что император требует его немедленно, — и поэтому не заметил императорского раздражения, когда тот протянул ему донесение:
— Читайте, Карл Васильевич, — Бенкендорф успел уже прочитать половину донесения из Александрии и первая часть лежала на столе, ожидая следующего читаттеля.
Нессельроде взял листы дрожащими руками — он боялся императора, как все боялись Николая Павловича, — и начал читать.
Нессельроде тут же допустил ещё одну ошибку. Он был потрясён и возмущён тем, что какой-то выскочка — а он именно таковым считал Дмитрия Васильевича — смеет лезть в высокую политику.
— Ваше Величество! — воскликнул он, прочитав первые два листа. — Это… это же самоуправство! Это превышение полномочий! Генерала Куприна надо немедленно отозвать и предать суду!
Император холодно посмотрел на него:
— Продолжайте читать, Карл Васильевич.
Император не считал нужным посвящать своего министра в истинное положение генерала Куприна в прилично запутанной иерархии ведомств и в положении отдельных людей. А вот шеф жандармов в силу своей профессиональной деятельности это знал и не спешил с выводами, когда читал.
Бенкендорф молчал, дочитал последние листы до конца и только тогда поднял глаза на императора. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было понимание.
Министр иностранных дел быстро прочитал донесение до конца и всем своим видом демонстрировал готовность ответить на вопросы императора. Он стоял, выпрямившись, руки по швам, как солдат перед начальством.
— Карл Васильевич, что вы по этому поводу думаете? — спросил император, и голос его был обманчиво мягким.
Обычно Нессельроде говорил то, с чем Николай Павлович соглашался и считал сказанное как минимум не глупым. Но не сейчас.
— Ваше Величество, — начал Нессельроде, — считаю, что генерал Куприн вышел за рамки своих полномочий. Он не имел права вести переговоры от имени Российской империи. Он не имел права заключать соглашения с иностранными державами. Это прерогатива исключительно Вашего Величества и министерства иностранных дел. Предлагаю немедленно дезавуировать все достигнутые договорённости, отозвать генерала и…
— Достаточно, — оборвал его император.
Всё, что начал говорить Нессельроде, шло вразрез с мыслями императора, и тот быстро решил это закончить.
— Александр Христофорович, — обратился он к Бенкендорфу, — ваше мнение?
Граф встал, подошёл к столу и сказал спокойно:
— Ваше Величество, генерал Куприн поступил очень смело, но разумно. Он воспользовался уникальной ситуацией и заключил соглашение, которое выгодно России. Конечно, формально он превысил полномочия. Но если мы утвердим это соглашение, то получим больше, чем могли бы получить годами дипломатических переговоров. А если не утвердим — потеряем всё.
Император кивнул. Это было именно то, что он хотел услышать.
— Спасибо, господа. Я хорошо услышал ваше мнение. Можете идти.
Нессельроде открыл было рот, желая что-то добавить, но император повторил жёстче:
— Можете идти, Карл Васильевич.
Оба вышли. Бенкендорф — с довольным видом, Нессельроде — с кислым.
Когда император остался один, он ещё раз быстро прочитал донесение, сел за стол и решительно придвинул к себе письменный прибор.
Николай Павлович составил своё окончательное мнение о действиях своих генералов и решил собственноручно ответить им.
Он взял перо, обмакнул в чернильницу и начал писать крупным, размашистым почерком:
'Генералу Чернову. Генералу Куприну.
Господа!
Получил ваше донесение. Читал его трижды. Первый раз — с гневом. Второй — с удивлением. Третий — с одобрением…'
Император писал своё повеление не обычным канцелярским языком принятым в его царствование, человеческим живым языком, так как уже писали в России девятнадцатого века. Как писали Пушкин и Лермонтов с своих частных письмах, да и все грамотные люди огромной империи. В том числе и он сам Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, когда ему приходилось писать обыкновенные частные письма человека, а не функции.
Перо скрипело по бумаге. За окном сгущались сумерки. Император писал долго, тщательно подбирая слова. Это был не просто ответ на донесение и Высочайшее повеление. Это было решение, которое изменит судьбу России на Востоке на многие годы вперёд.