Я предпочитаю эту его версию. Я как будто вижу человека под маской.
— Судя по тому, что случилось с Тони, ты в конечном итоге вызовешь другого демона. И поверь мне, ты не захочешь этого делать. Молись, чтобы тебе никогда, никогда не встретился тот, кто родился.
Я тоже никогда не хотела встретить того, кто был обращён.
Я провожу пальцами по волосам, и его глаза следят за моим движением.
— Может быть, в гримуаре есть другие заклинания, которые могут отменить…
— Их нет — если только ты не говоришь на латыни лучше меня, то там нет ничего, что могло бы сделать что-то большее, чем просто создать ещё больше проблем. Если демоны проявят ещё большую активность, чем та, что уже была, то ты перенесёшь ад на Землю.
— И что ты предлагаешь нам делать? — резко спрашиваю я. Мне не нравится, когда меня перебивают. Так всегда поступали мои родители — и все эти чёртовы клиенты. — Только один из нас что-то предлагает.
И вот так просто мы возвращаемся к тому, что было до моих похорон: мы смотрим друг на друга так, словно ведём собственную войну.
— Перестань думать и позволь мне самому во всём разобраться.
Глава 14
Линкс
Я вот-вот потеряю терпение. И рассудок. А может, и то, и другое.
С тех пор как мы похоронили Сэйбл — или, по крайней мере, её тело, — атмосфера в поместье немного изменилась. Не то чтобы мы ходили, держась за руки, и пели песни у костра или что-то в этом роде. Бесконечные ссоры никуда не делись, как и резкие выпады в мою сторону, когда я пытаюсь подшутить над ней или бросить что-нибудь, чтобы привлечь её внимание. Она по-прежнему меня ненавидит, и я её не виню.
В конце концов, я её убил.
Я прерываю песнопение и смотрю на стену с символами, которые вырезал в соответствии с указаниями в гримуаре. Мне в голову приходит мысль о том, что Сэйбл никогда не простит меня за её убийство, но раньше мне было всё равно.
А сейчас? Нет. Было бы нелепо испытывать какие-то чувства к той, чью шею я свернул, даже не моргнув. Она всего лишь призрак. Никто. Девушка, которая трагически погибла, пытаясь связаться с духом своей сестры. Как только связь будет разорвана, я уйду. Она останется лишь воспоминанием, запертым в этом доме.
И она возненавидит меня ещё сильнее.
Я надолго замираю, затем опускаю бесполезный гримуар на стол и сжимаю переносицу. Нет. Я не могу думать о ней и обо всех причинах, по которым она всегда будет меня презирать. Несмотря на ту минуту уязвимости, когда мы готовили её к последнему пристанищу.
Неглубокая могила, которую легко могут раскопать дикие животные.
Она всего лишь хотела призвать свою сестру, а я приговорил её к тюремному заключению.
Может быть, если она поможет мне снять проклятие, привязывающее меня к Аду, я смогу найти способ либо найти её сестру, либо отправить Сэйбл на тот свет. Единственная причина, по которой она не ушла, — это то, что её душа не готова.
У неё есть последняя цель, прежде чем она сможет упокоиться.
Мне нужно выяснить, что это за цель.
И если эта цель — поговорить с сестрой? Тогда это пиздец.
Я хватаю тяжёлый гримуар, засовываю его под мышку и направляюсь в другую часть поместья — в самую дальнюю комнату от моей и от той, в которой она умирала. Потому что, конечно же, она попытается спрятаться от меня ночью и придвинет стул к двери, чтобы я не смог легко войти.
Я сжимаю книгу, телепортируюсь через дверь — и замираю при виде открывшейся мне картины.
Тидус — чёртов Тони — едва помещается на кровати, его хвост волочится по полу. Он уткнулся головой в изгиб шеи Сэйбл, а её рука лежит на нём в полуобъятии. Чёртовы обнимашки во сне.
Кожаная обложка гримуара трещит в моих сжимающихся руках. Я намеренно бросаю его на прикроватный столик с большей силой, чем нужно. Сэйбл может проспать и сквозь бурю, поэтому она лишь тихо постанывает и прижимается к Тидусу ещё сильнее. Его жёлтые глаза распахиваются и смотрят прямо на меня.
— Убирайся к чёртовой матери с кровати. — Он фыркает и прижимается носом к её шее, а затем отводит губы, когда я наступаю ему на хвост. — Я не буду повторяться.
И, как назло, сквозь шторы пробиваются первые лучи восходящего солнца. Я сжимаю кулаки, когда Тидус снова превращается в надоедливого засранца. Сначала хвост укорачивается, пока не исчезает совсем, затем глаза снова становятся зелёными, как обычно, а тело сжимается, шерсть втягивается в кожу, и он становится таким же голым, как в тот день, когда, к несчастью, появился на свет.
Мой правый глаз дёргается, когда он ухмыляется, обнимает спящую Сэйбл и показывает мне средний палец.