Она сказала это так просто, будто оценивала чужую работу на твёрдую «хорошо». А мне вдруг захотелось разреветься. Я сильная? Да я просто делаю то, что должна делать. Потому что если не я, то кто? Потому что некого позвать на помощь. Потому что амулет сам выбрал меня. Сила — это не выбор, это бремя. Но я не стала этого говорить. Пусть она думает, что я сильная. Пусть.
Мы сидели молча. Где-то за окном шумел город — тот самый, который я когда-то считала своим. Я узнавала каждый звук: далёкий гул машин, хлопок двери подъезда, музыку из соседней квартиры — кто-то включил радио на полную громкость, и я различала знакомую песню, которую когда-то сама напевала, моя посуду на кухне. Этот шум был фоном всей моей жизни, и я не замечала его. А теперь он казался мне дорогим, как голос матери.
— Я скучаю, — сказала я тихо. Тише, чем хотела. Тише, чем следовало. — Иногда.
— По чему? — спросила она, и в её голосе я услышала не осуждение, а понимание.
— По этому миру. По его удобствам. По горячей воде из крана — ты не представляешь, как мне иногда хочется просто встать под душ, а не греть воду в котле по вёдрам. По пицце на заказ — там, где я сейчас, даже слова такого не знают. По интернету — когда можно просто взять и узнать всё, что нужно, не расспрашивая Матиаса или не роясь в пыльных книгах. Но больше — по людям. По маме. По бабушке. По тем, кто меня знал с пелёнок и любил просто так, а не за то, что я Хранительница.
— Твоя мама приходит ко мне в гости, — сказала Анна, и голос её стал мягче, почти извиняющимся. — Она приходит каждое воскресенье, печёт со мной пироги, смотрит сериалы. Она счастлива, что у меня всё хорошо. Она не знает правды.
— Лучше пусть и не знает, — я вздохнула, и этот вздох вышел глубоким, из самой груди. — Зачем ей правда? Правда причинит боль. А так — у неё есть дочь, здоровая, замужняя, беременная. С пекарней и кошкой. Что ещё матери надо?
Я представила мамино лицо — морщинки у глаз, седые пряди, которые она упорно закрашивает, руки с набухшими венами. Если бы она узнала, что настоящая я — там, в другом мире, без горячей воды и пиццы, среди магии и опасности, — она бы не пережила.
Сон начал меркнуть. Комната поплыла — сначала по краям, потом центр тоже стал размываться, как акварель под дождём. Краски поблёкли, звуки города истончились. Я поняла, что просыпаюсь, и отчаянно схватилась за подлокотник кресла — но пальцы прошли сквозь него, потому что это был только сон.
— Подожди, — крикнула я, и голос мой прозвучал отчаянно, почти зло. — Как мне быть? Я там одна. У меня нет мужа, нет детей, никого, кто бы меня пожалел, когда трудно. Только работа, земля, долги, люди, которые смотрят на меня и ждут, что я всё решу.
— Всё будет, — успела ответить она. Её голос доносился уже издалека, словно из-за толстой стены. — Твоё время придёт. Не торопи события. Просто живи. Просто делай то, что делаешь. А остальное — придёт.
Я открыла глаза.
В комнате было темно — только луна светила в окно, бледная, холодная, как лёд на осенней луже. Луна здесь была другой — больше, ярче, и свет её казался живым, пульсирующим. Амулет на груди грел привычно, ровно, но внутри было пусто и холодно. Я лежала на спине, глядя в потолок, и слёзы текли по вискам в уши — солёные, горячие, бесполезные.
Она вышла замуж. У неё будет ребёнок. Она счастлива — в моём теле, в моей жизни, в моём мире, от которого я бежала, сама того не зная. А я здесь — одна, с кучей забот, с магией, которая иногда кажется проклятием, с землёй, которая держит крепче цепей, с людьми, которые от меня зависят. И я не могу пожаловаться, не могу уйти, не могу сказать: «Всё, устала, делайте сами». Потому что это моя судьба. Или её тело. Или просто случайность, которую никто не объяснил.
Слёзы сами потекли по щекам. Я не плакала давно — с самой той ночи, когда проснулась в карете под чужой звёздной россыпью, с чужим амулетом на груди и с чужим именем на устах. Тогда я сдерживалась, потому что рядом были люди, потому что нельзя показывать слабость, потому что я решила — буду сильной. А теперь слёзы текли сами, без спроса, и я не вытирала их, пусть смачивали подушку и затекали в уши. Плакала от тоски — по дому, которого больше не было. От зависти — к той, другой Анне, которая получила мою жизнь и сделала её счастливой. От одиночества — тяжёлого, плотного, как одеяло, которым накрываешься с головой в самую холодную ночь.
— Ты чего? — раздался голос из темноты. Призрачный, чуть шелестящий, как сухая листва по камням.