— Хороший урожай, — сказал кто-то за спиной. Голос был негромкий, но я узнала его сразу — в нём всегда звучала та спокойная уверенность, какая бывает у людей, подолгу живших в тишине лесов и полей.
Я открыла глаза и обернулась. Матиас спустился с холма, опираясь на посох. Трава под его ногами не шелестела — он ступал мягко, по-звериному, и в этом было что-то от старой лесной магии, не колдовской, а той, что живёт в корнях и родниках. Посох был из ясеня, тёмный от времени, с натёртой ладонью рукоятью. Матиас остановился в двух шагах от межи, и я заметила, как он щурится на поле — не как хозяин, считающий прибыль, а как лекарь, слушающий больного.
— Хороший, — согласилась я. Голос мой прозвучал глухо — долгое стояние на солнце иссушило горло. — Рожь густая, овёс высокий.
И я подумала: вот оно, главное отличие этого года от прошлых. Тогда, при старом владельце, поля тоже родили, но никто не выходил на межу, чтобы просто постоять и послушать. Земля давала — и ей не говорили спасибо. А сейчас...
— Твоя заслуга, — он кивнул в сторону поля, и кончик посоха описал в воздухе короткую дугу, будто благословляя колосья. — Земля тебя чувствует. И отдаёт.
Я не ответила. Может, и так. А может, просто земля была благодарна за то, что о ней вспомнили. Не только вспахали и засеяли, а именно вспомнили — как живую, как мать, которая устала, но не озлобилась. Я провела ладонью по верхушкам овса; стебли пружинили, щекотали кожу. И мне вдруг показалось, что поле мурлычет — глухо, низко, на грани слышимого.
В деревнях уборка шла похоже, но с большим размахом — там не было усадебных амбаров, не было Жанны с её соленьями, там каждая семья держалась за свой сноп как за жизнь. Я часто ездила туда верхом, смотрела. Лошадь подо мной была гнедая, спокойная, и я любила этот час, когда мы выходили за ворота и дорога сама вела нас — сначала мимо жнивья, потом через молодой осинник, потом вдоль ручья, где вода казалась чёрной от падающей тени.
Жнецы выстраивались вдоль поля — не ровной линией, как в усадьбе, а полукругом, чтобы ни один колос не ушёл. Мужики постарше брали косы — широкие, со спуском, как их деды учили. Молодёжь — серпы, потому что серп требует сноровки, сноровка приходит с годами, а горячая сила тратится быстро. Работали от зари до зари, с короткими перерывами на еду и отдых. Перерыв — это когда баба раскладывает на траве краюху хлеба, кринку молока и лук с солью в тряпице. Мужики ели молча, жадно, не поднимая глаз; потом валились на спину, закрывали лица шапками и лежали ровно столько, чтобы сердце успокоилось. А потом снова — в поле.
— Леди Анна! — кричали мне. — Поглядите, боги дали!
И они крестились — не в ту церковь, в которую ходят в городах, а по-своему, широко, кланяясь на восток, где вставало солнце. Богов у них было много — и тот, что над полем, и тот, что в колодце, и третий, что в печи. Но сейчас они благодарили всех сразу, потому что урожай встал отменный: колос плотный, не пустой, зерно крупное, как мышиные яйца, от земли не душное, не палое. Я брала колос в руку, растирала ладонями — зёрна высыпались тёплые, тяжеловесные, пахли мукой и солнцем.
В Новой деревне Жак-столяр, он же староста, организовал общинную молотьбу. Это было его решение — умное и нелёгкое, потому что каждая семья привыкла прятать своё добро, а тут надо было скидываться в общий котёл. Но Жак сумел убедить. «Врозь — мы слабы, — говорил он на сходе. — Вместе — сила». И мужики согласились, потому что Жак не просто столяр, он ту же землю пашет и ту же нужду знает.
Свезли снопы на общий ток — утоптанную площадку за околицей, где земля была твёрдой как камень. Выстроили несколько цепов. Цепы — это палки с подвешенными на ремнях короткими дубками; когда бьёшь, дубок ложится плашмя и выколачивает зерно, не ломая его. Мужики работали по очереди, сменяя друг друга каждый час — ритм задавал старик с гнилым зубом, он же отсчитывал удары шёпотом: «Раз — два — три, выбивай, не смотри». Женщины тут же веяли зерно — подбрасывали лопатами, ветер относил полову в сторону, в низкое небо, и она летела золотым облаком, садилась на волосы, на плечи, на выстиранные рубахи. В воздухе стояла мелкая пыль — от неё першило в горле и хотелось чихать, но никто не чихал: не до того.
— Сейчас у нас каждая семья своё охраняет, — объяснял Жак, показывая амбары, где возами ссыпали зерно. Амбары были новые, сбитые наспех, но крепкие: Жак знал, как класть угол, как выводить замок, чтобы мышь не пролезла. — А потом сообща решим, сколько продать, сколько оставить на семена. И сколько в общинный запас — на чёрный день.