— Однажды он отправился в Петербург на торжественную церемонию — спуск на воду нового крейсера с тем самым звучным и древним именем «Аврора». И именно там, в суматохе празднества, его взгляд упал на нее. Элис Фокс. Юная англичанка, приехавшая в Россию с семьей. Ей было восемнадцать. Всего восемнадцать, а она уже сияла, как первый снег, не тронутый грязью мира, холодной и недоступной красотой. Ее благородное происхождение и эта ледяная, хрупкая прелесть вскружили Эдгару голову. Он влюбился до безумия. С первого взгляда, с первого вздоха.
Виктор замолчал, его взгляд задержался на алых, почти кровавых розах, вплетенных в волосы Элис.
— Но ее семья... Они были из тех, кого называют «новыми деньгами», буржуа, презирающие старую аристократию. Они считали род Мортов вырождающимся, отмеченным печатью проклятия. Ему отказали. Прямо заявили, что их дочь никогда не выйдет замуж за «проклятую кровь». Но Эдгар Морт не был мужчиной, который привык принимать отказы, — продолжал Виктор, и в его голосе звучал мрачное удовлетворение. — Он не стал унижаться и добиваться разрешения. Он просто... взял то, что хотел. Однажды ночью он проник через окно в ее спальню, пока все спали, и с помощью верных наемников, молчаливых и беспринципных, увез ее, словно драгоценность. Скрыл здесь, в «Черных Ключах». Через три дня они тайно обвенчались в нашей фамильной часовне. В своем дневнике Эдгард писал, что ее семья искала ее. Но Россия велика, а «Черные Ключи» были надежно спрятаны от посторонних глаз. Она же... она и сама не могла отсюда выбраться. Незнание языка, чужие обычаи, непреодолимые просторы незнакомой страны... Эдгард укрыл ее от всего мира, оставив себе одну лишь радость осознания, что она принадлежит только ему.
Его губы искривились в подобии улыбки, совершенно лишенной тепла.
— Он держал ее здесь, в этом поместье, как самую ценную и хрупкую жемчужину в своей коллекции. Боялся, что она ускользнет, как редкая бабочка, если ослабит хватку. Первые годы она практически не выходила из своих покоев. Ее окна выходили на аллею, где росли старые вязы, но Эдгар приказал поставить на них витые кованые решетки... на случай, если ей в голову придут романтические и безрассудные мысли о свободе. Эти розы... — он кивает на портрет, — их приносили ей из оранжереи каждый день. Это была ее единственная, тщательно дозированная связь с внешним миром. Ее личная, роскошная тюрьма, сотканная из красоты, тишины и одиночества.
Виктор повернулся к Алисе, и его глаза горели странным, почти одержимым огнем.
— И теперь вы, Алиса, будете возвращать к жизни ее образ. Кисть за кистью. Слой за слоем. Вы вдохнете в нее дыхание, которого ее лишили.
— И все же я не понимаю... Почему именно этот портрет? Почему сейчас? — голос Алисы дрогнул, выдавая смятение.
Виктор склонил голову, его губы тронула холодная, высокомерная усмешка.
— Потому что я так хочу. Или вы уже позволяете себе оспаривать мои распоряжения?
— Я позволяю себе понимать логику реставрации, — парировала она, пытаясь сохранить профессиональную дистанцию. — Этот портрет — один из самых сложных во всей коллекции. Состояние лака, микротрещины... Мои навыки еще...
— Ваши навыки, — резко перебил он, медленно обводя ее фигуру уничижительным взглядом, который заставил кожу гореть от стыда и чего-то еще, тревожного и запретного, — это то, что я купил. А ваша неуверенность... — он сделал паузу, давая словам проникнуть глубже, в самое нутро, — лишь подтверждает, что вы боитесь ее. Так же, как боитесь темноты в коридорах... и собственного любопытства, что заставляет вас прислушиваться к ночным шёпотам, будто надеясь услышать в них ответ.
— О чём вы?.. — её голос дрогнул, сбитый с толку этим странным поворотом. — Я не понимаю вас.
— Ничего, Элис, — прошептал он, и это имя прозвучало как ласковый, но ядовитый укол. — Скоро поймёте.
— Я... Алиса, — поправила она его, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Конечно, Алиса, — его губы тронула та самая холодная, всеведущая улыбка, полная скрытого смысла и намёка на какую-то ужасную истину, известную лишь ему одному. — Как же иначе.