Она подошла к нему ближе, нарушая его уединение, и остановилась в шаге.
— Кто такая Лила? — тихо выдохнула она.
Он вздрогнул, и его плечи напряглись, как у хищника, застигнутого врасплох. Медленно, словно против своей воли, преодолевая невидимое сопротивление, он повернулся. И в его глазах, обычно таких холодных и нечитаемых, бушевала настоящая буря — дикая, первобытная ярость, голая, незаживающая боль и беззащитность смертельно раненого зверя.
— Не произноси ее имя, — его голос был низким, хриплым, почти звериным рыком, полным такой неподдельной агонии, что Алису передернуло от волны чужого страдания.
— Я могу его не произносить, — сказала Алиса, не отводя взгляда, чувствуя, как ее собственный страх отступает, сменяясь странной смелостью. — Но расскажите мне о ней.
Он смотрел на нее, и впервые за все время в его взгляде не было ни привычной насмешки, ни холодной, оценивающей отстраненности. Лишь чистое, безмолвное изумление. И нечто еще… темное, первобытное, голодное. Пугающе притягательное, как бездна, что манит и сулит забвение.
— Ты играешь с огнем, Алиса, — прошептал он, делая шаг к ней. На этот раз в его движении была не угроза, а гипнотическая, неотвратимая сила, влекущая мотылька на пламя. Воздух между ними сгустился, наполнился электрическим напряжением.
— А вы, — она не отступила, поднимая подбородок в немом вызове, — похоже, единственное пламя, что осталось в этом ледяном склепе.
Расстояние между ними испарилось, растворилось в густом, наполненном желанием воздухе. Виктор наклонился к ней, и Алиса замерла, всем существом ощущая предвкушение возможного поцелуя, жар которого она уже почти чувствовала на своих губах. Но он не поцеловал ее.
Вместо этого его рука поднялась с пугающей, почти ритуальной медлительностью. Он прижал ладонь к ее шее, обхватив горло, не сжимая, а лишь ощущая бешеную, отчаянную пульсацию крови под ее тонкой, горячей кожей. Его большой палец провел по линии ее челюсти, и этот едва ощутимый, почти невесомый жест был пронзительнее и интимнее любого поцелуя. Его взгляд пил ее, поглощал, обещая не боль и не унижение, а нечто гораздо более страшное и желанное — взаимное уничтожение и возрождение в одном огне.
— Зачем ты провоцируешь меня? — его голос был густым шепотом, который обжигал ее больше, чем прикосновение.
— Я просто хочу получить ответы на свои вопросы.
— Зачем тебе это? Может, лучше оставить некоторые двери закрытыми?
— И все же, — она вдохнула, чувствуя, как ее тело выгибается навстречу ему само по себе, — я хочу знать.
— Возможно, я сожгу тебя дотла, — его дыхание, с ароматом дорогого коньяка и темной, неизведанной тайны, смешалось с ее дыханием.
— А возможно, — выдохнула она, заглядывая в самую бездну его глаз, чувствуя, как предательское сладкое тепло разливается по всему телу, — я научу вас гореть не пеплом прошлого, а светом будущего.
— Не слишком ли ты много на себя берешь? — Крылья его носа затрепетали, выдав сдерживаемое напряжение. — Неужели думаешь, тебе под силу погасить во мне то, что стало частью плоти и крови? Этот огонь прошлого... он со мной с рождения.
Он сделал шаг вперед, и его тень накрыла ее целиком.
— Я не просто живу в этом пламени. Я рожден в нем. Я — его дитя. Ты предлагаешь заменить мою суть на мираж?
Глава 11
Виктор сделал шаг, и этого оказалось достаточно. Расстояние между ними не просто сократилось — оно было сметено яростным порывом, словно бумажная преграда перед шквальным ветром. Это не было сближением; это был молниеносный захват территории, где границей стало ее тело, а законом — его воля.