Его ладонь впилась в ее волосы, резко запрокидывая голову, обнажая уязвимую линию горла для его пристального, горячего взгляда.
— Смелый, но глупый лисенок, — прошипел он, и его губы обрушились на ее рот. Это был не поцелуй, а акт агрессивного поглощения, попытка стереть грань между ними. Зубы столкнулись в немом противостоянии, а язык захватил ее со властной силой, оставляя послевкусие, терпкое, как дым и дорогой коньяк, с едва уловимой горчинкой их совместного дыхания.
Он оторвался на мгновение, и в его глазах, темных и бездонных, она увидела не просто ярость, а бурю — дикую, необузданную, направленную и на нее, и на самого себя. Его пальцы, сильные и ловкие, вцепились в ворот ее блузки. Ткань сдалась с резким, разрывающим тишину треском, открыв взгляду плечи, а затем и грудь. Его руки, горячие и требовательные, впились в обнаженную плоть, грубо сжимая нежные полушария, заставляя ее выгибаться в немой, предательской судороге. Острая, почти болезненная волна пронзила ее, и где-то в глубине, в самых потаенных уголках сознания, ей ответило жгучее, стыдное возбуждение, пульсирующее в такт бешено стучащему сердцу.
Он развернул ее с силой, не оставляющей места для сопротивления, пригнув к спинке низкого дивана. Ее лицо уткнулось в прохладный, пахнущий пылью и временем бархат. Массивный дубовый каркас застонал под его весом, протестуя против этой ярости.
— Ты этого хотела? Добивалась? — его голос был хриплым шепотом, обжигающим мочку уха. Губы скользнули по шее, оставляя влажный, горячий след. — Так получи. Получи все до конца.
Одним резким, отработанным движением он расстегнул свои штаны. Другой рукой, как стальным обручем, зажал ее запястья в одном замке, придавив к спинке дивана, лишая малейшей возможности отстраниться. Подготовки не было — ни ласк, ни поцелуев. Он вошел в нее с одним глухим, влажным звуком, разрывая сопротивление упругой плоти. Боль, острая и режущая, сменилась целой бурей ощущений — острыми, как лезвие, спазмами, которые заставляли мускулы ее бедер и живота судорожно сжиматься, впиваясь в него. Алиса издала сдавленный, оборванный стон, ее ногти бессильно впились в бархатную обивку.
Его ритм был безжалостным метрономом наказания — неумолимым, выверенным, лишенным какой-либо мягкости. Каждое движение было глубоким, до самого упора, с хирургической, почти отстраненной точностью, будто он проводил эксперимент над плотью и духом.
Мощные толчки вбивались в ее таз, и с каждым новым вторжением его член, упругий и обжигающе горячий, проникал все глубже, сильнее растягивая ее влажные, сопротивляющиеся внутренние мускулы. Граница между болью и наслаждением растворялась, превращаясь в одно сплошное, темное и извращенное чувство. Острая, почти невыносимая полнота сменялась щемящими спазмами глубоко внутри, которые отзывались теплом, разливающимся по низу живота.
Дыхание свистело в ее пересохшем горле, срываясь на прерывистые, задыхающиеся всхлипы в такт его яростным движениям. Он не смотрел на нее. Его взгляд, тяжелый и пристальный, был прикован к их отражению в огромном темном зеркале на стене. Он наблюдал с мрачным, почти клиническим интересом, как ее обнаженное тело подергивается и выгибается под его натиском. Как ее грудь колышется в такт его толчкам, а пальцы судорожно впиваются в обивку. Он изучал ее не как живую женщину, а как сложный, отчаянно сопротивляющийся и в то же время подчиняющийся механизм, стремясь докопаться до самой сути ее реакции, до последнего предела, где рождается настоящая, неприкрытая правда плоти.
— Вот она. Твоя реальность, — он наклонился ниже, и его зубы сомкнулись на тонкой коже ее плеча, не лаская, а метя. Кожа сдалась, проявляя отпечатки его зубов. — Ничего, кроме этого. Ничего, кроме боли и того, что ты из нее рождаешь.
Его свободная рука скользнула между ее ног, к месту, где они были соединены, где влажность выдавала ее предательское тело. Палец нашел напряженный, пульсирующий узел плоти и с безжалостным, точным давлением начал стимулировать его, дозируя боль и насильственное удовольствие. Два противоположных чувства смешались в один сплошной, невыносимый электрический разряд, от которого мускулы ее живота судорожно затвердели, а в глазах потемнело.