Он почувствовал это приближение, эту волну, которую он сам и поднял. Его движения стали резче, хаотичнее, животный инстинкт прорвался сквозь ледяной контроль. Ритм сломался. Его пальцы впились в ее бедра, притягивая к себе, глубже, до самой шейки матки, стремясь заполнить собой все. Он издал короткий, прерывистый звук — не стон, а хриплый, победный выдох, когда его тело напряглось в финальном, исступленном спазме. Горячая жидкость заполнила ее, пульсируя в такт его судорогам, словно ставя печать.
За ним волна удовольствия накатила и на Алису. Резкий, сдавленный крик сорвался с ее губ, и все ее тело напряглось в финальном, исступленном экстазе. Ее внутренние мускулы, до этого отчаянно сопротивлявшиеся, вдруг судорожно сжались вокруг его члена, пульсируя серией частых спазмов, выжимая последние капли сопротивления и вытесняя их волной ослепляющего, всепоглощающего наслаждения.
Когда последняя пульсация отступила, оставив после себя лишь легкое, сладкое покалывание, ее тело обмякло, лишенное какой-либо воли и сил. Она безвольно сползла по спинке дивана, превратившись в расслабленную, тяжелую и влажную плоть. Дыхание вырывалось прерывисто и глухо.
Виктор не задержался в ней ни на секунду дольше, чем того требовала физиология. Не обнял ее затуманенное блаженством тело, не прижал к себе в миг общей уязвимости. Не последовало и поцелуя — ни нежного, ни страстного, ни даже прощального. Он вышел из нее, застегнул штаны и, не говоря ни слова, быстрым и твердым шагом, не оглядываясь, вышел из гостиной, оставив за собой звенящую тишину.
Алиса лежала, не двигаясь, пригвожденная к месту. Боль пульсировала в такт отступающему адреналину, смешиваясь с странным, глубинным удовлетворением. Запах его кожи, пота и спермы висел в воздухе тяжелым, приторным афродизиаком, которым она дышала, как наркотиком. Она медленно перевернулась на спину, глядя в потолок пустыми глазами. Никаких мыслей, ни стыда, ни раскаяния. Только физиология: отголоски дикого, вырванного силой оргазма, дрожь в перегруженных мышцах, липкая влажность между ног.
Это не было соединением душ. Это был акт тотального присвоения, разрушения и перерождения в одном пламени. И где-то в самой темной глубине, под слоем шока и физической разбитости, шевельнулось и укоренилось темное, безмолвное, безоговорочное удовлетворение. Она получила свою долю пламени. И она обожглась. Но и он, в своем гневе, дал ей ту самую, запретную близость, которой, возможно, жаждал и он сам.
Глава 17
Их новая жизнь в «Черных Ключах» напоминала хрупкое венецианское стекло — изысканное в своей сложности, но готовое разбиться от одного неосторожного движения, одного резкого слова. Первые дни этой обретенной свободы Алиса проживала с постоянным ощущением, будто ходит по тонкому весеннему льду, под которым скрываются темные, ледяные воды. Она дышала медленно и осторожно, почти боясь сделать лишний вдох, чтобы не спугнуть это хрупкое, едва зародившееся перемирие.
Виктор действительно пытался. Это проявлялось не в громких жестах или клятвах, а в тех мелочах, которые в их мире значили больше любых слов. Сначала он перестал запирать дверь комнаты на ключ, и Алиса, затаив дыхание, снова смогла свободно перемещаться по дому. Потом, через несколько дней, ей позволили выходить во внутренний двор — сначала только в его сопровождении, позже — одной. Она интуитивно понимала негласные правила этой игры: не удаляться далеко от поместья, всегда оставаться в поле его зрения. Она физически чувствовала его взгляд — тяжелый и внимательный — из темного окна библиотеки на первом этаже, но теперь в этом наблюдении было меньше прежней одержимости и больше тревожной, почти болезненной заботы.
Он стал говорить тише, тщательно обдумывая слова, а в его прикосновениях, особенно в ночные часы, появилась не только знакомая, всепоглощающая страсть, но и неумелая, почти робкая попытка нежности. Тень в его глазах иногда возвращалась, затуманивая их привычной мукой, и в такие моменты Алиса старалась мягко отвлечь его, завести разговор о чем-то постороннем, увести от мрачных мыслей, словно от края пропасти.