Его пальцы вдруг замерли на фотографии девочки-подростка со светлыми, цвета спелого льна, волосами, заплетенными в две аккуратные косы, и огромными, бездонно-доверчивыми глазами, в которых читалась вся чистота и незащищенность юности.
— Лила, — он произнес это имя так, словно оно обжигало ему губы, наполняя рот горьким вкусом пепла и щемящей тоски. — Она… просто исчезла. Но иногда, особенно в полной тишине, мне кажется, я все еще слышу отголоски ее смеха, ее легкие, быстрые шаги в дальних коридорах…
— Ты слышишь ее, потому что она навсегда осталась здесь, — тихо, но очень четко сказала Алиса, мягко касаясь ладонью его груди, прямо над сердцем, чувствуя его трепетное биение. — Потому что она продолжает жить в тебе. В твоей памяти.
— Я отдал столько сил, вложил столько средств в ее поиски, — его голос неожиданно сорвался, выдавая годами сдерживаемую, накопленную боль. — Но все оказалось тщетно. Все расследования зашли в тупик. Она словно сквозь землю провалилась. Я не знаю, жива ли она… И эта неизвестность, эта зияющая пустота… она ежедневно сводит меня с ума.
— Тебе поможет только время, Виктор. И я глубоко уверена, что Лила ни за что не хотела бы видеть тебя таким — измученным и потерянным. Ты должен найти в себе силы отпустить ее. Если она… если ее больше нет, дай ей, наконец, вечный покой. А если чудесным образом жива, — Алиса посмотрела на него с безграничной верой и теплотой, — то я уверена, вы обязательно встретитесь вновь. Когда для этого придет правильный час.
Виктор поднял на нее взгляд — долгий, пристальный, изучающий, в котором причудливо смешались боль, слабая, но живущая надежда и какая-то новая, незнакомая ему самому душевная мягкость. Он не произнес в ответ ни слова, лишь молча накрыл своей большой ладонью ее руку, все еще лежавшую у него на груди. В уютном треске камина и завывании вьюги за оконным стеклом этот простой, безмолвный жест значил для них обоих неизмеримо больше, чем любые, даже самые красноречивые слова.
Глава 12
Следующий день пробивался сквозь тяжелые шторы унылым, серым светом. Алиса провела его в гулкой тишине галереи, за работой над портретом Элис Морт. Каждое прикосновение кисти к холсту отзывалось в теле смутным эхом — воспоминанием о грубых руках, оставленных ими синяках на бедрах, о глубокой, тупой боли и странном, темном удовлетворении.
Виктор не появился. Его отсутствие было ощутимее любого присутствия. Оно витало в пыльном воздухе, шепталось из-за темных портьер. Она ловила себя на том, что замирает, прислушиваясь к шагам в коридоре, но слышала лишь биение собственного сердца — тревожное и учащенное.
К вечеру тревога сгустилась до физической тяжести в груди. Она укрылась в своей комнате, но и здесь не находила покоя. Она ворочалась, а в голове проносились обрывки вчерашнего: хриплый шепот, боль укуса на плече, животный трепет в момент кульминации. Ее пальцы сами потянулись между ног, к тому месту, что все еще пульсировало смутным воспоминанием, но она с силой отдернула руку — никакие фантомные прикосновения не могли сравниться с реальностью его владения.
Сон, когда он наконец накатил, был тревожным и прерывистым. Ей снились бесконечные коридоры, чьи-то шаги и отражение в зеркале — его глаза, полные ненависти и желания.
Алиса проснулась от ощущения, что в комнате не одна. Сердце тут же сорвалось в бешеный галоп. В кромешной тьме, не двигаясь, она чувствовала это — тяжелый, пристальный взгляд. Затем — едва уловимый шелест одежды, шаг.
— Не бойся, — прозвучал в темноте его голос. Низкий, без единой нотки раскаяния или нежности.
Прежде чем она успела что-то сказать, матрац прогнулся под его весом. Холодные пальцы коснулись ее щеки, скользнули по шее, под подбородок, заставляя ее поднять голову.
На этот раз в его прикосновениях не было вчерашней разрушительной ярости. Была иная, более страшная сила — неумолимая, хищная точность. Он не рвал одежду, а медленно, с методичным спокойствием, освобождал ее тело от тонких тканей ночной сорочки. Его губы выжидающе задерживались на каждом новом участке обнажаемой кожи: обжигали нежную линию ключицы, скользили по изгибу груди, заставляя сосок затвердеть в предвкушении, опускались на трепещущий живот. Каждое его прикосновение было тщательно выверенным актом растления, заставляющим ее тело выгибаться в немом приглашении.