Последние формальности были улажены, и машина юриста скрылась за поворотом, оставив после себя лишь тишину заснеженной дороги. Эту тишину Виктор не нарушил ни словом, лишь молча взял Алису под руку и повел обратно к дому. Его молчание нарастало с каждым шагом, становясь густым и тягучим, как смола, и Алиса инстинктивно понимала, что за этим спокойствием скрывается буря.
Остаток дня прошел в напряженном ожидании. Алиса пыталась занять себя чтением, но слова расплывались перед глазами, а мысли снова и снова возвращались к встрече и к тому, как изменилось настроение Виктора. Вечером, готовясь ко сну, она прислушивалась к каждому звуку в старом доме, с трепетом ожидая, когда в комнату придет Виктор.
Ночь уже полностью вступила в свои права, когда дверь в спальню бесшумно отворилась, впуская полоску света из коридора. На пороге, как тень, возник Виктор. Он вошел, закрыл за собой дверь и остановился в нескольких шагах от кровати. Его высокая фигура казалась еще более массивной в полумраке.
— Ты так на него смотрела. Почему?
Алиса замерла, сердце бешено заколотилось в груди. «Причем тут юрист?» — пронеслось в голове.
— Я не понимаю, о чем ты, — выдавила она.
— Не понимаешь? — он сел на кровати и его пальцы обхватили шею Алисы — не душащие, но утверждающие власть. Его губы почти коснулись ее уха, и шепот обжег, как раскаленное железо. — Вы неплохо смотритесь вместе. Он явно считает так же. Я видел, как он на тебя смотрит.
— Он просто был вежлив, — прошептала она.
— Вежлив? — горькая усмешка сорвалась с его губ. Его губы прикоснулись к ее шее, к тому месту, где под тонкой кожей бешено стучала жизнь. Кончик языка провел по пульсирующей вене, заставив ее содрогнуться всем телом. — Он смотрел на тебя так, будто хотел раздеть взглядом. А ты… ты отвечала ему. Ты улыбалась ему.
Его руки скользнули с ее шеи на плечи, и тонкие лямки сорочки бесшумно соскользнули вниз.
— Я сейчас объясню тебе, в чем разница, — прошептал он, и в его голосе зазвучала знакомая, хищная власть, от которой ноги подкашивались и сладостно сжималось внизу живота. — Между вежливым интересом и тем, что есть у нас. Между взглядом и правом трогать.
Сорочка соскользнула вниз, обнажая плечи и грудь. Холодный воздух едва успел коснуться кожи, как его сменило тепло ладоней Виктора. Он обхватил ее грудь, и большие пальцы провели по соскам, уже затвердевшим от предвкушения. Алиса непроизвольно выгнулась, издавая тихий стон. Он не торопился, его движения были намеренно медленными, как будто он снова подтверждал свое право прикасаться к ней.
— Он может смотреть, — его губы скользнули по ключице, оставляя влажный, горячий след, и опустились к другой груди. — Но касаться тебя вот так… — он взял ее сосок в рот, заставляя ее вскрикнуть от шквала ослепляющего наслаждения, — …иметь право заставлять тебя трястись и просить… это только мое.
Его движения были резкими, полными сдерживаемой ярости. Руки Виктора грубо раздвинули ее бедра, обнажая ее самое сокровенное.
— Он думает, что может смотреть на тебя, разговаривать с тобой? — прошептал он, и его дыхание обожгло ее лоно. — Но он не знает и не узнает, как ты пахнешь, когда хочешь. Не узнает вкуса твоей кожи. Не услышит, как ты кричишь мое имя.
Его язык коснулся ее, и Алиса закатила глаза, впиваясь пальцами в его волосы. Его горячий, требовательный язык исследовал каждую складку, губы высасывали из нее саму душу, заставляя тело выгибаться в немом экстазе. Каждое движение было посланием, клеймом: «Ты — моя. Только моя». И ее тело, предательское и отзывчивое, отвечало ему бурной, стыдливой волной наслаждения, подтверждая каждое его слово. Она выгибалась, пыталась отползти, но Виктор крепко держал ее, наказывая своим языком, доводя до исступления. Ее стоны переходили в хрип, она рвалась, но огонь уже пожирал ее изнутри. Все внутри нее напряглось и забилось в учащенных, неконтролируемых сокращениях, вырывая из горча беззвучный крик.