— Исправить? — горько рассмеялась она. — Ты не исправляешь, ты уничтожаешь! Ты пытаешься превратить живую женщину в памятник вине, причем даже не своей! Проснись, Виктор! Элис нет, и ты не сможешь воскресить ее через меня!
— Молчи!
— Не буду молчать! — крикнула она. — Я — Алиса! Я люблю запах дождя и ненавижу темноту! Я обжигаю язык горячим кофе и смеюсь над глупыми шутками! Я — реальна! А ты... ты разговариваешь с тенью!
Прежде чем она успела что-то добавить, его губы обжигающе прижались к ее шее — точно в том месте, где у Элис на портрете была крошечная родинка. Алиса попыталась вырваться, оттолкнуть его, но ее крик растворился в сдавленном стоне, когда его руки грубо впились в ее бедра, а колено раздвинуло ее ноги. Он овладевал ею прямо у подножия портрета, под пристальным взглядом женщины с холста. Слезы катились по ее щекам, соленые капли стекали по ее шее, но тело, преданное и развращенное им за недели плена, предательски отвечало ему встречными толчками, стеная от знакомой, сладкой боли. В этом унизительном слиянии стирались границы между прошлым и настоящим, и Алиса с нарастающим ужасом чувствовала, как ее собственное «я» растворяется, уступая место призраку Элис, ее боли, ее судьбе.
Когда все закончилось, ее ноги подкосились, и она медленно сползла по стене на холодный пол. Дрожащие руки бессознательно обхватили плечи — тщетная попытка унять внутреннюю дрожь и вернуть себе хоть каплю тепла, которого так безжалостно лишили ее тело и душу. Лоб упал на колени, и на мгновение в тишине комнаты было слышно только прерывистое дыхание, смешанное с тихими всхлипами, которые она больше не могла сдерживать. Каждая клеточка тела ныла от боли и унижения, а в душе зияла пустота, которую не могли заполнить даже следы его прикосновений.
— Ты права в одном, — неожиданно тихо произнес Виктор, стоя у мольберта. — Она любила тишину. А ты... ты борешься до конца.
Алиса подняла на него глаза, все еще не в силах говорить.
— Но разве это плохо? — наконец выдохнула она. — Разве жизнь — это не борьба? Элис сдалась, Виктор. А я — нет. И пока я дышу, я буду напоминать тебе, что прошлое не вернуть. Что нужно жить настоящим.
Он не ответил, лишь провел рукой по поверхности портрета, словно гладя щеку давно умершей женщины.
С каждым днем, работая над портретом, Алиса все острее чувствовала зловещую связь с той, чье место она невольно заняла. Но теперь к страху примешалась новая эмоция — ясное, холодное понимание. Она не просто наносила краски на холст — она изучала лицо своей тюремщицы, искала в нем слабые места. Ее пальцы, дрожа, выводили тени под глазами Элис, а в уме рождался план.
Глава 16
Утомленные пальцы Алисы дрожали от усталости, когда она наконец отложила кисть. Долгие часы, проведенные за работой, давали о себе знать ноющей болью в спине. Она отступила на шаг, чтобы окинуть взглядом свою работу, и в этот момент что-то щелкнуло внутри.
Алиса подняла взгляд на почти законченный портрет, и ее охватило странное, двойственное чувство. Она смотрела на глаза Элис Морт, в которые она так тщательно, с почти маниакальной точностью, вкладывала все отчаяние и боль, найденные на пожелтевших страницах старого дневника. Все эти недели, месяцы — она уже и сама потеряла счет времени — она пыталась бороться. Сначала это был открытый гнев, потом — горькие слезы, затем — молчаливые попытки сопротивления, за которыми всегда следовало суровое наказание. Она билась о стены своей клетки, как пойманная птица, и с каждой такой попыткой силы покидали ее, а крылья ломались все сильнее.
Но теперь, когда силы были на исходе, а душа истерзана до предела, сквозь пелену собственного страха и отчаяния к ней пришло внезапное, ясное озарение: все это время она искала спасение не там. Она пыталась бороться с тюремщиком на его территории, по его правилам, используя его же оружие — силу, ярость, подавление. И всегда проигрывала.