Иногда Алиса с Виктором и Лилой приезжали туда на вернисажи. Они стояли в небольшой толпе, держась за руки — Виктор крепко сжимал пальцы Алисы и Лилы, — и смотрели, как мощные лучи софитов выхватывают из полумрака не бледные лики призраков, а смелые мазки авангардистов, играющие бликами на скульптурах. И в эти моменты Алиса ловила на лице Виктора не привычную гримасу боли, а новое, непривычное спокойствие. Их любовь, рожденная в тени отчаяния и взращенная в атмосфере взаимных подозрений, наконец научилась жить при свете — не ослепительном и ярком, а мягком, рассеянном, как свет в пасмурный день. Она не была идеальной, лишенной шрамов и воспоминаний. Нет, она была исцеляющей — медленно, порой мучительно, но неотвратимо, как затягивающаяся глубокая рана, на месте которой остается рубец, напоминающий о пережитом, но уже не причиняющий боли. И именно в этом несовершенстве, в этой тихой, выстраданной надежде, и заключалось их настоящее, обретенное с таким трудом, счастье.
А портрет Элис Морт… Он по-прежнему царил в самом сердце галереи, ее безмолвный и вечный страж, хранительница всех тайн, которые дом теперь согласился отпустить. Но что-то в нем изменилось. Возможно, это была игра света, падавшего теперь иначе, или новое восприятие зрителей. А может, сама душа дома, наконец обретя покой, повлияла и на свое отражение в красках. Так или иначе, но теперь в ее глазах, черных и бездонных, словно застывшее озеро под звездным небом, наконец угадывался не проблеск безумия или тоски, а отблеск глубокого, безмятежного покоя, обретенного в конце долгого, долгого пути.
Конец