С одной стороны ложа притаилась деревянная тумбочка с бронзовым ночником, отбрасывавшим дрожащий ореол, с другой — массивный письменный стол. У кровати, на холодном полу, лежал серый ковёр, ворс которого поглощал шаги. Воздух был неподвижным и спёртым, тяжёлым от запаха пыли и увядающих роз, чей сладковатый, аромат смешивался с паром от остывающего ужина на столе.
Алиса замерла перед столом, её взгляд притягивала тарелка с гипнотическим, почти демоническим магнетизмом. Она видела в ней не еду, а клубок ядовитых змей, готовых в любой момент выпустить свой яд. С одной стороны, голод сводил желудок болезненными спазмами — она не ела с самого утра, и измученное тело требовало подкрепления. С другой — леденящий душу страх, холодный и безжалостный, нашептывал, что в этой еде может таиться нечто куда более страшное, чем просто калории.
Сжав зубы, она решительно, почти яростно отвернулась от стола, разрывая незримые нити искушения. Из рюкзака она достала свою бутылку с водой. Отпив несколько глотков, она подошла к окну, прижалась горячим лбом к ледяному стеклу и выглянула в ночь. Ветка старого вяза, гонимая порывами осеннего ветра, отчаянно царапалась по стеклу, словно пытаясь прорваться внутрь, к теплу и свету, или, наоборот, предупредить её об опасности, таящейся в этом каменном склепе.
И в этот миг одиночество накрыло Алису с такой сокрушительной силой, что перехватило дыхание. Оно было густым и тяжёлым, как смола, заполняя каждый уголок огромной комнаты, каждый закоулок её израненной души. А следом, неразрывно, пришёл страх — древний, животный, скребущийся под кожу ледяными пальцами. Тот самый страх, который ей, детдомовской девчонке, был знаком куда лучше, чем кому-либо.
Память, коварная и неумолимая, вытащила на свет обрывки прошлого: полуголодное детство рядом с нерадивой матерью, чье тело и душу пожирала наркотическая зависимость; казенные стены приюта, где не было места любви и теплу, а одиночество становилось твоим вечным спутником, преследуя каждое мгновение. Алиса всегда была нелюдимой — замкнутой, задумчивой девочкой, плохо сходившейся с людьми. Её считали странной, не такой, как все. И хоть её не обижали открыто, рядом не оказалось ни друга, ни хотя бы одного человека, готового понять её, принять её молчаливый, полный фантазий мир.
Единственным спасением стал карандаш в детских пальцах и лист бумаги. Еще в детском доме она поняла: только рисуя, она чувствует себя живой. Именно там она узнала о колледже, где готовили реставраторов и, когда ей исполнилось пятнадцать, поступила туда. Маленькая комната общежития стала её первой, пусть и убогой, крепостью.
После колледжа судьба на мгновение смягчилась: место в музее-заповеднике и крохотная квартирка, дарованная городом, стали ее первым настоящим пристанищем. Параллельно она поступила на заочное отделение реставрации станковой живописи, научившись совмещать размеренный труд с учебой. Казалось, жизнь понемногу обретает четкие контуры... пока в ней не появился Эрик. Его любовь оказалась ядовитым испарением, которое медленно отравляло ее хрупкий мир, пока не вынудило в отчаянии бежать из Владимира сюда, в гнетущее поместье «Черные Ключи».
С силой отмахнувшись от воспоминаний, будто сбрасывая с себя невидимые оковы, Алиса с глухим щелчком закрыла бутылку и медленно подошла к кровати. Раздевшись, она с головой укрылась одеялом, как будто эта тонкая тканевая прослойка могла защитить её от мрака, который медленно, но верно начинал снова поглощать её изнутри.
Сон бежал от неё, как испуганный зверёк, затравленный охотником. Едва сознание начинало уплывать, старый дом приходил в движение, будто пробуждаясь для неё одной. Сперва — приглушённый скрип за дверью, едва уловимый, будто кто-то, затаив дыхание, прислонился к дереву плечом, прислушиваясь к биению её сердца. Потом — отдалённые, размеренные шаги в коридоре. Твёрдые, мужские, отчётливые. Они приближались неспешно, с убийственной невозмутимостью, заставляя её сердце выбивать сумасшедшую дробь в груди, замирали у самой двери, и Алиса почти физически ощущала чужое присутствие по ту сторону дерева, слышала в воображении ровное, чуть слышное дыхание. А затем шаги так же медленно отдалялись, растворяясь в глубине дома, оставляя после себя звенящую, гнетущую тишину, куда более пугающую, чем любой звук.