Алиса вжималась в подушки, зажмуривалась, пытаясь убедить себя, что это лишь игра воображения, отголосок пережитого стресса. Она куталась в одеяло, но холод пробирался изнутри — это был страх, острый и живой, и леденящее душу одиночество в каменном чреве поместья, которое, казалось, дышало в такт её панике. Каждый скрип балки, каждый шорох за стеной заставлял её вздрагивать, а воображение рисовало жуткие картины, от которых стыла кровь.
Уснула она лишь на рассвете, когда серые, безутешные полосы начали размывать кромешную тьму за окном. Сон был беспокойным, тяжёлым, населённым тенями с бледными, неразличимыми лицами и парой холодных, всевидящих глаз, которые преследовали её в лабиринтах собственного подсознания.
Её вырвало из забытья ощущение стремительного падения в бездну. Алиса вздрогнула, метнулась на кровати, сердце колотилось как птица, бьющаяся о стекло. Солнечный свет, тусклый и водянистый, печально пробивался сквозь пыльные стёкла, не в силах рассеять мрак в углах. Взгляд упал на массивные часы на стене, которые вчера она не заметила — и сердце на мгновение замерло, а потом упало в пропасть. Без четверти восемь.
«Не опаздывайте. Я терпеть не могу небрежность».
Слова Морта прозвучали в ушах с идеальной, мучительной чёткостью, обжигая сознание, как пощёчина. Ужас, холодный и липкий, подкатил к горлу, сжимая его стальным обручем. Она проспала.
Сорвавшись с кровати, Алиса наскоро натянула одежду, даже не взглянув на себя в зеркало — ей чудилось, что в его глубине может отразиться не её испуганное лицо, а чьё-то другое. Пальцы дрожали, плохо слушались, сплетая растрёпанные волосы в неуклюжий, небрежный пучок. Выскочив в коридор, она замерла в нерешительности, охваченная новой волной паники. Бесконечная анфилада одинаковых тёмных дверей и мрачных ответвлений казалась лабиринтом Минотавра, созданным, чтобы сбить её с толку и навсегда запереть в своих объятиях.
Она побежала наугад, поддавшись слепому, животному порыву. Глухие шаги эхом отдавались в гулкой, безжалостной тишине, предательски выдавая её спешку. Портреты предков Морта, строгие и неодобрительные, провожали её с высоты своих позолоченных рам. Казалось, их нарисованные глаза, тёмные и пронзительные, с немым укором следят за каждым её неверным движением, осуждая её суету. «Беги, Алиса, беги», — нашептывал внутренний голос, намеренно похожий на низкий, насмешливый баритон Виктора, и этот шёпот звучал громче, чем её собственные мысли.
«Западное крыло», — лихорадочно вспоминала она, чувствуя, как паника сдавливает виски. Но где здесь запад? В этом доме стороны света потеряли всякий смысл, подчиняясь лишь своей, извращённой логике. Свернув за очередной угол, она уперлась в глухую стену с ещё одним мрачным гобеленом, изображавшим сцену охоты — окровавленного оленя, терзаемого собаками. Развернулась, побежала обратно, сердце колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание.
Она уже почти начала задыхаться, чувствуя, как силы покидают её, когда впереди, в конце очередного безымянного коридора, показалась высокая, знакомая фигура. Она стояла неподвижно, словно ждала её всё это время. Тень в тёмном свитере, и его взгляд, холодный и бездонный, уже был устремлён на неё, впитывая её отчаянную, беспомощную суету.
Глава 5
Виктор Морт.
Он стоял, прислонившись к резному косяку двери, заложив руки в карманы брюк, и наблюдал за ее паническими метаниями с тем же выражением ледяной, всепоглощающей скуки.
Алиса, запыхавшаяся, с пылающими щеками и блестящими от напряжения глазами, заставила себя остановиться и выпрямиться.
— Я… я проспала. Прошу прощения, — выдохнула она, ненавидя предательскую дрожь в собственном голосе.
Взгляд Виктора Морта медленно, с унизительной неспешностью, скользнул по её растрёпанному виду, задержался на непослушной пряди волос, выбившейся из пучка, на мятом свитере.