Вернувшись домой, я нашел его там, уложил в постель и смочил ему лоб и затылок холодной водой.
— Что случилось? — шепотом спросил я, когда он наконец очнулся и стал потерянно озираться.
— Филомена… — пробормотал он и устало прикрыл глаза.
— Что Филомена? — спросил я, нетерпеливо тряся его за плечо.
Отец открыл глаза, посмотрел на меня и снова зажмурился.
— Филомена… Она спит с этим проклятым итальянцем, — прошептал он, не открывая глаз, и глубоко вздохнул. Наверно, ему было стыдно смотреть на меня.
— Ах, вот что, — сказал я разочарованно. — Значит, ничего нового.
Отец встрепенулся и приподнялся, опираясь на локти:
— Ты говоришь, ничего нового?
— Ничего нового, — небрежно бросил я. — Ты разве не знал? Не читал, что написано на заборе? Неужели ты не слышал, как скрипит кровать?
Отец долго, не отрываясь, смотрит на меня. Смотрит, как на незнакомого. Быть может, ему показалось, что я не такой, каким был совсем недавно. Собственно говоря, он никогда особенно мной не интересовался. Он уже давно решил про себя, что и я пошел не в него. Он никогда не спрашивал меня, хожу ли я в школу, как у меня дела, где я болтаюсь, когда меня нет дома. И сейчас, когда я лежу в постели, скрестив руки под головой, он все еще пристально смотрит на меня.
— Погасить свет? — спрашиваю я.
— Это ты писал на заборе?
— Я? С какой стати я буду этим заниматься?
— Скажи-ка мне, где ты болтаешься после полицейского часа?
— Я был в городе. У товарища. Мы засиделись за картами.
— Врешь! — крикнул он.
— Ну пусть вру, — равнодушно согласился я.
— Вы все врете, — горестно застонал он. И повторил: — Все врете, все! Все вы пошли в мать.
— Так погасить свет или оставить?
— Погаси!
На Марии светлое шелковое платье, все в голубых цветах.
— Я очень торопилась, боялась опоздать. Надо было еще помыть посуду и убрать комнаты.
Голос у нее как серебряный звон родниковой воды, текущей по каменистому руслу. Но это не здесь, а где-то в другом месте, кто знает где. Там, где меня ничто не мучает и не угнетает.
— Ты почему такой мрачный?
— А с чего мне веселиться?
— У тебя неприятности?
Да. Да. Да. Она идет совсем рядом. Я чувствую легкие движения ее гибкого тела под шелком. Прислушиваясь к шелесту ее платья, вспомнил какой-то отрывок из «Всеобщего закона» Ван дер Вельде и подумал с ожесточением: «Все это чепуха». Ее темные волосы блестят. Из-под них выглядывает маленькое круглое ухо. Ее шеи как будто не касались ни солнце, ни ветер. Разве из-за того, что произошло у меня с Анной, я стал опытнее Сверчка? Почему мне так трудно выразить мою страстную тоску по Марии? Вся моя решимость разлетелась от одного ее неожиданно произнесенного слова. Я беру ее за руку. Чувствую, как она слегка прижалась ко мне. Меня бросило в жар, потом в холод. С отчаянием я подумал, что она и не подозревает, что со мной творится. Я выпустил ее руку и, совсем смешавшись, присел и притворился, что завязываю ботинок. Что мне говорить? Что делать? Смятение обдает меня то горячими, то ледяными волнами, бьющимися о твердый порог моих мыслей.