Я вдруг понял, что рядом с Филоменой никогда не было человека, который мог бы сказать ей доброе слово о родине. У нее не было любви, которая очистила бы ее сердце, покрытое коркой зависти и мелких забот. И случилось так, что один только Карло Гаспероне сказал ей, что она красивая, что она хорошая и что он ее любит. А его черные глаза и курчавая грива и вовсе свели ее с ума. И что ей сейчас такие вещи, как родина, честь, гордость? К ней вдруг пришло все, по чему она тосковала. Нет, сказал я себе, люди — жертвы обстоятельств. Так говорит Сверчок. Но тот же Сверчок утверждает, что люди могут стать хозяевами обстоятельств. Что же мне сказать о Филомене? В чем сейчас мой долг? Долг мне диктуют ум и сердце, сказал я себе. Они вложили мне в руки красный мел.
— Филомена, — с трудом произнес я, — из тех девушек, которым семейные обстоятельства мешали выйти замуж. Хотя это по самой своей сути не имеет отношения к политике.
— Ты против этой меры? — спросил Тигр.
— Нет, — быстро возразил я. — Я такого не говорил.
Здесь Йосип, как нарочно, одним духом выпил рюмку, стоявшую перед Мефистофелем, причмокнул и сказал:
— Ну и вино! Настоящее вино, вот черти!
— Надо принять решение, — напомнил Мефистофель. — Как быть с Поклукаровой?
— Подождать, — предложил Сверчок.
— А с Кайфежевой?
— Остричь. Кто против? Никто. Значит, пусть это будет первое предостережение на нашем участке. Группу, которая это осуществит, составит товарищ Сверчок.
— Эй, Пепца! — заорал Йосип, обернувшись к дверям.
Вбежала официантка. Она улыбнулась и плотно прикрыла за собой дверь.
— Ну, милочка, что там нового?
— Ничего, — ответила девушка.
— А часовые?
— Стоят на своих местах. Все в порядке. Не беспокойтесь.
— Смотри, старайся, — улыбнулся Йосип и ущипнул ее.
— Товарищ, — угрожающе заметил Тигр, — ты, по-моему, ведешь себя недостойно. Мы на собрании, а не в кабаке.
— А что такого? — удивился Йосип. — Ну ущипнул я ее? Но ведь девочка что надо, разве нет?
Он повернулся ко мне, словно предлагая принять участие в споре. Я принужденно улыбнулся.
— Переходим к последнему пункту повестки дня: план операции, намеченной на понедельник. Слово для примерного плана, без конспиративных подробностей, предоставляется товарищу Нико.
Я очнулся от сковавшего меня отупения и хрипло заговорил.
— Я не буду в этом участвовать, — сказал я Сверчку после заседания. — Не потому, что она не заслуживает, а…
— И не нужно, — ответил Сверчок. — Мне тоже неохота. Это не занятие для бойца. Надо раздобыть парикмахера. Знаешь какого-нибудь надежного парня?
— Нет, — сказал я. — Слушай, — ты все еще влюблен?
Он сощурился и стал смотреть в сторону.
— А почему ты спрашиваешь?
— Да так. Просто интересно.
— Нет, — сказал он, — мне некогда. — Помолчав, он добавил: — Йосиповых ребят схватили. Алешу удалось бежать с грузовика, а Пепи убили при попытке к бегству.
— А Йосип знает?
— Ты же видел, он в прекрасном настроении.
— Здорово переживать будет.
— Еще бы, — сказал он. — Аддио!
Вечером, незадолго до полицейского часа, когда над городом повисла тягостная тишина, а по улицам вышагивали только патрули с автоматами на изготовку да время от времени слышался шорох автомобильных шин, попискивание маневрового паровоза у переезда через Венское шоссе и приглушенное журчание Любляницы, разбухшей от осенних дождей, произошло нечто непонятное.
— Ого, — пробурчал старый дворник, запирая парадную дверь. — Если слух меня не обманывает, что-то большое взлетело в воздух.
Женщина, протиравшая в это время пол в коридоре мокрой тряпкой, со стоном выпрямилась, увидела пламя пожара и охнула:
— Матерь божья!
Стоявший у главного почтамта полицейский в черной пелерине вздрогнул и быстрым движением сорвал с плеча винтовку. У Фиговца жалобно зазвонил трамвай. Потом он стал трезвонить яростно, так, будто куда-то опаздывал, и, дребезжа, укатил. Где-то с треском распахнулась оконная рама. Высунулась всклокоченная мужская голова. Но ничего не было слышно, и голова убралась обратно, а окно захлопнулось.