— Мама! — воскликнула с упреком Филомена. — Неужели и ты сошла с ума! Ты как будто осудила его на смерть.
— Нет, — сказала мать, оглядывая переднюю. — Не я его осудила. Кого я могу осудить? Его осудили другие. И я тебе скажу, что добром он не кончит. Да что с тобой, ты разве не видишь, что делается? Каждый день их убивают. Одного на Виче, другого в Шишке, третьего — у самой канцелярии бана, четвертого — у дверей собственного дома. Среди бела дня. Убили Эмера — говорят, он был гестаповец. А что им стоит прикончить твоего петушка? Потом — Вранкара, ты разве не читала? В тот же день в Гореньской — десять человек. Говорят, перебьют всех осведомителей…
— Но, мама, Карло ведь не осведомитель! — Филомена смотрела в зеркало с отчаянием, не видя себя.
— Конечно, не осведомитель, но иностранец. И он убил Йосипа.
— Ты знаешь, что сделал он это не нарочно, он защищался…
— Не болтай зря. Ведь Йосипу было за шестьдесят…
— Но чем виноваты солдаты. Они должны выполнять приказы.
Мать поморщилась и тряхнула метелкой.
— Это все равно, — мрачно ответила она. — Кто их будет спрашивать? Ну убьют его не за Йосипа, так за то, что он иностранец. Они ведь убивают наших. Совсем недавно расстреляли шестерых. И я тебе скажу, что стрелять в связанных людей — не бог весть какая доблесть.
— Они были приговорены, — пробормотала Филомена.
— Эмер тоже был приговорен, — ответила мать.
— А что, если это Нико приходил ночью? — воскликнула вдруг Филомена.
— Нико?
— Да, Нико.
— Но разве он не в тюрьме? — Мать оперлась на метелку.
— Ну что ты!
— А старик сказал, что его посадили.
— Это неправда. Антон говорит, что его видели на улице. Вечером.
— Антон?
— Да, Антон. Антон его не любит, — нахмурилась Филомена. — Антон за какой-то легион, за короля, за Михайловича.
— Недавно я сожгла у Нико какие-то бумаги. Какой он шум поднял!
— Только у него теперь черные волосы.
— У Нико? Черные волосы?
— Да, совсем черные. И очки.
— Ох, — вздохнула мать. — Ты так говоришь… — Она с удивлением смотрела на дочь. Филомена была взволнована. Подойдя поближе к матери, она испуганно спросила:
— Но ты ведь не думаешь, что Нико может его убить? Карло?
Мать сердито пожала плечами.
— Глупости. Как я могу знать? А я его тоже видела, но мне он показался похожим.
— Где?
— Да все равно, — осторожно сказала мать. — Я подумала, отец знает, где он, только не хочет говорить.
— Нет-нет, — качала головой Филомена, — этого не может быть. Они никогда не были дружны. Он его не любит. И Нико не любит его.
— Он никого не любит, — сказала мать. — Как отец. В него пошел.
— Мне страшно, — тихо сказала Филомена. — Карло иногда приходит из казармы совсем как помешанный. По ночам его мучают кошмары. А теперь еще Нико станет пугалом в доме. На Карло этот страх накатывает время от времени, ни с того ни с сего. Если б он добился, чтобы его перевели в Италию, я бы поехала с ним. Даже на край света. Тут он совсем с ума сойдет.
— И мы тоже, — равнодушно сказала мать, — мы все сойдем с ума.
Я в жару. Мне кажется, меня обсыпали горячим пеплом, я задыхаюсь. Ко мне слетаются разорванные видения, смутные, бессмысленные. Они не приносят мне ни облегчения, ни отдыха. Из глубин какой-то бездны приходят ко мне чередой люди, знакомые и незнакомые, живые и мертвые. Лица у всех — как маски, застывшие с выражением ужаса. Один за другим проходят они мимо высокой стены из розового кирпича, на которой я хотел написать очень много, а написал лишь буквы ее имени. И они все еще там, красные буквы, а я тянусь, стараюсь взглянуть через них, узнать, что за этой проклятой стеной, только я этого никогда не узнаю, потому что она теряется где-то там, в небе, а оно глубокое, бесконечное, на нем висят, словно украшения, острые, беспокойные звезды, а Млечный Путь сияет чистотой, будто его только что подмели. И всё стена, стена, и никогда мне не заглянуть за нее, даже сейчас, когда мне кажется, что я вот-вот коснусь головою звезд. Они холодные и противные, они пускают мне в глаза ледяные лучи, они вызывают озноб и ощущение внутренней пустоты, и мне нечем ее заполнить. Откуда-то взялся Тигр. Он с удивлением рассматривает красную надпись, оборачивается ко мне и спрашивает прокурорским тоном:
— Что это ты там написал? Почему не написал «Да здравствует святая троица»?
На такой вопрос ответить невозможно.
— Ты что, думаешь, революция — игра? Ты играть собираешься?
Я пытаюсь что-то сказать, открываю рот, но сам не понимаю своих слов.