— А правда, что у всех моряков доброе сердце? — спрашиваю я.
— Разумеется, — отвечает он, — потому что у них тяжелая жизнь.
Моряки и тяжелая жизнь — в наших глазах это нечто непонятное, несоединимое. Поклукар усмехается и начинает рассказывать. Из ничего вдруг поднимается море, в нем ходят волны. Вихри взметают их в вышину, и корабли кажутся скорлупками, которым суждено без следа, навсегда быть пожранными черной бездной. Из ничего возникают красивые гавани, неуклюжие силуэты портовых рабочих, могучие стволы каштанов, идущие вразвалку матросы и с ними — тоска, любовь, ненависть, раскаяние, жалость, разочарование, отчаяние… Все струны человеческого сердца звучат под жестокими пальцами жизни.
Мария явно озабочена.
— А портовые девушки сильно накрашены?
— Да.
— И чтобы заработать деньги, стоят у окошка?
— Да, у окошка.
— Но почему обязательно у окошка?
— Чтобы привлечь мужчин.
— Ага. — И через некоторое время опять: — Но почему они хотят привлечь обязательно мужчин?
— На корабле мужчины одни, и, когда они приходят в порт, им нужны женщины.
— А почему же им нужны женщины?
Поклукар улыбается. Потом он становится серьезным и начинает говорить. И снова открывается мир, на этот раз другая сторона мира, которую могло лишь смутно чувствовать ее сердце, бездна ужасов, вызванных социальными условиями и слабостями человеческими. И во всем этом есть что-то недосягаемое, то, что ее больше всего волнует: что же такое любовь между мужчиной и женщиной?
— А если у матроса дома жена?
Поклукар морщит лоб и только спустя некоторое время отвечает:
— Человек не всегда сам себе хозяин.
Я сидел навострив уши, хотя и смущался от ее глупых вопросов. Я перевожу разговор на другую тему:
— А правда, что, когда на корабле умирает человек, его бросают в море?
— Правда, — отвечает Поклукар. — А что с ним еще делать?
У ограды, отделяющей их сад от нашего, я говорю Марии:
— Вчера я слышал, рассказывали, кто-то повесился из-за любви.
— Правда?
— Правда. Он любил девушку, а она его нет. Он был влюблен по уши.
— Неужели это так ужасно?
Я пожимаю плечами — мне не хочется сознаться, что я не знаю.
— Мой старик говорит, что ни одна женщина под солнцем не стоит того, чтобы из-за нее вешаться.
— Почему — под солнцем?
— Ну, так говорят. Ни одна женщина на свете.
Мария не знает, что на это сказать. Вечером она спрашивает отца:
— Папа, это правда, что ни одна женщина под солнцем не стоит того, чтобы из-за нее вешался мужчина?
— Девчурка, откуда только ты это берешь?
На другой день она говорит:
— Твой папа не прав. И вешаться неправильно. А мужчина и женщина, несмотря ни на что, равны между собой.
Я пожимаю плечами, мне становится стыдно, и я отвечаю:
— Мой старик вообще их не любит, женщин.
И опять Мария не знает, что сказать. Жизнь становится сложной.
— Я сегодня читал, — начинаю я, — о китайском обычае: там женщинам с раннего детства бинтуют ноги, чтобы они были совсем маленькие. Из-за этого им потом всю жизнь трудно ходить.
— Разве у них такие большие ноги?
— Не знаю, просто у них такой обычай.
— Это глупый обычай, — говорит Мария.
— Тебе, — заявляю я, слегка смутившись, — тебе не пришлось бы их бинтовать, они у тебя все равно маленькие.
Мария не знает, как выйти из положения. Ее спасает от полного замешательства мой карманный фонарь — большой, продолговатый. В саду уже темнеет, фонарь вспыхивает так, что невозможно смотреть, и узкий длинный луч света бежит через улицу, мимо соседних домов и исчезает в бездонном небе.
— Мировой фонарь, да?
— Ага.
— Смотри!
Я направляю луч на трубу их дома. Круглый зайчик скачет по почерневшей крыше. Мария вспоминает месяц у Андерсена и его лучи, которые спускались посмотреть, как живут люди на земле. Я свечу через дорогу в окно старого дома. В кругу света она видит в окне цветущую пеларгонию — цветы ее вечером кажутся совсем черными.
— Посвети в небо.
Я поднимаю фонарь: луч света взметнулся вверх и где-то исчез. Мы оба прижимаемся к фонарю, чтобы проследить за его светом, и на секунду наши щеки касаются. Только на секунду. Потом Мария говорит:
— Звезды так далеко…
— Жалко, — говорю я.
— Покойной ночи, Нико!
— Покойной ночи, Мария!
На пороге дома Мария оборачивается и жмурится — я издали свечу ей в лицо. Затем я гашу фонарь и снова зажигаю его: теперь он ласкает ее грудь, колени, ступни, потом одиноко пляшет перед порогом и беззвучно гаснет.