А где тот диван, из кабинета?..
Может, оставили, может, привезли и он не поместился в избушке, сгнил тихонько в сарае под другой не поместившейся мебелью. По сути, часть вещей так и осталась в коробках, мешках, ящиках – одни на чердаке, другие были во времянке, которая однажды выгорела изнутри, третьи в чулане, четвертые в сарае без стен и с давно полопавшимся шифером…
Мне нравилась наша квартира в Кызыле. Или стала нравиться после того, как мы переехали сюда, в крошечный домик? Нет, помню, как я спешил в нее после уроков, как ходил по комнатам, когда был один, представляя себя то этаким владельцем замка, то Фирсом из «Вишневого сада».
Первый этаж, сквер за окнами, три комнаты… Когда мы с сестрой подросли, сделалось тесновато, но вскоре отец освободил кабинет, стал подолгу жить в опустевшей после переезда бабушки и деда избушке на окраине Кызыла. Надо было охранять добро – наступали времена воровства, обнищания, а вернее, желания, какой-то прямо потребности разрушать, ломать. Недаром так часто тогда употребляли слово «пакостить», а потом – «беспредельничать». Многие парни ускоренно проходили путь из озорников в бандиты.
Я не очень-то любил озорничать, хулиганить. То ли не оказалось этого, заложенного природой во многих представителях мужского пола инстинкта, то ли родители воспитали не так, как многих. Впрочем, послушным я не был, но и в разных проказах почти не участвовал. А когда нескольких моих друзей отправили на зону для несовершеннолетних – так называемую малолетку – за разорение дач (именно разорение: били стекла, банки с солениями в подполах, ломали мебель), большую часть времени стал проводить дома. В кабинете. Отец же в избушке сколотил себе большой, чуть покатый стол, но почти не писал – силы и время уходили на грядки, на кроликов, на, как я понял позже, не кончающиеся дела по хозяйству. Жизнь в доме на земле, даже если дом вполне благоустроенный, совсем не та, что жизнь в квартире. Земля сама вытаскивает из дома: нет грядок – заботься хотя бы о газоне, подмети, прибей, подкрась.
Хм, да и какие газоны на участках у простых русских людей? Я же говорил: новые соседи хотели эти самые газоны, а получились грядки…
С детства я знал, что в Кызыле не буду жить. После школы сразу уеду. И цель была – Ленинград. Опять же с детства я им буквально бредил и грезил. Собирал фотографии, репродукции картин с видами города, не мог оторваться от фильмов, где действие происходит в Ленинграде, или императорском Санкт-Петербурге, или послереволюционном Петрограде. Любил заочно, а потом и увидев, потрогав, и Дворцовую площадь, и слепые дворцы-колодцы. Учил наизусть не те стихи, какие задавали на уроках литературы, а те, что были о городе моей мечты.
Лет в тринадцать узнал о ленинградском роке. Стал искать в нашем, находящемся в стороне от всего нового, закрытом от большого мира хребтами Саянских гор Кызыле записи этого самого рока. Кое-что находил, в том числе, как узнал потом, раритеты вроде альбома «Все братья – сестры». И когда никого не было в квартире, я вместе с Гребенщиковым* задумчиво-печально тянул: «Но пески Петербурга заносят нас и следы наших древних рук…» Или на пару с Цоем радостно-звонко сообщал стенам, книгам, шифоньеру, своему прыгающему в зеркале отражению: «Видели ночь, гуляли всю ночь до утра-а!»
На летних каникулах, да и на осенних с весенними, школа часто устраивала поездки куда-нибудь. Не бесплатно, конечно, но со скидками. То в Шушенское, которое от Кызыла в трех сотнях километров, собирали группы, то в Алма-Ату, в Иркутск, Ленинград. Я просился у родителей в Ленинград, подкапливал деньги. Зачем мне Алма-Ата, зачем Иркутск, зачем в очередной раз в Шушенское, если есть Ленинград?..
Я застал еще открытый «Сайгон», толкущихся (слово «тусующихся» тогда не знал) возле него хиппанов, панков, прочих неформалов; ходил на концерты в рок-клуб, просто гулял по городу один, а не в стаде экскурсантов. Сопровождавшие нас учительницы потом жаловались родителям: совсем никакой дисциплины!..
После десятого класса (а теперь надо уточнять, что до восемьдесят девятого года включительно была десятилетка) я провалил первый же экзамен в Новосибирский университет – уже и не помню, на какой факультет по настоянию родителей поступал, – и уехал в Ленинград учиться на штукатура-облицовщика-плиточника. Через три с половиной месяца загремел в армию. В декабре девяносто первого дембельнулся и приехал домой. Тогда было уже не до города мечты – рушились не только мечты, но и сама реальность.