И я побежал. (Этот побег я потом не раз, немного варьируя, описывал в своих текстах. Но вот он снова вспомнился, увиделся, заново, со стыдом и одновременно пониманием, переживается мной. И невозможно от этого отвязаться.) Цели не было. Деньги быстро закончились – я вернулся. В деревню.
Извинялся перед родителями, понимал, как их обжег мой поступок, что они не видят теперь во мне опоры, настоящего помощника. И в то же время они сами выглядели виноватыми, растерянными, сомневающимися, правильно ли поступают с этим переездом. Еще можно было переиграть.
Или это мне сейчас так вспоминается – про виноватость, сомнения, про возможность переиграть?
Да нет, что там было переигрывать… Сестру с ходу взяли в труппу Минусинского театра, она получила главную роль в спектакле «Сотворившая чудо». Была уверенность, что и нам, остальным членам семьи, тоже повезет. Нужно лишь приложить для этого усилия, поскорее перебраться сюда.
Кажется, не было страшнее года, чем девяносто третий. Год назад разрушился Советский Союз, а теперь разрушалась Россия. Суверенитет, который призвал брать Ельцин еще до своего российского президентства, республики стали закреплять документами. Сначала декларациями, а потом и конституциями.
Всю весну и лето в Туве, которую всё чаще стали называть Тыва, обсуждали проект новой конституции – конституции, по сути, независимого государства. А в октябре приняли. Первая статья начиналась так: «Республика Тыва – суверенное демократическое государство в составе Российской Федерации, имеет право на самоопределение и выход из состава Российской Федерации путем всенародного референдума Республики Тыва».
А так как осенью того года Российская Федерация, казалось, дышала на ладан, рубли дешевели буквально ежедневно, в Туве начались митинги с требованием проведения этого самого референдума. В газетах, по телевизору косяком шли материалы, как хорошо и богато жила Тува в годы независимости – в двадцатые – сороковые. Были живы, а некоторые даже бодры и говорливы, те, кто эту независимую Туву помнил. Местные историки, экономисты доказывали – Тува сама себя прокормит, еще и экспортировать будет и мясо, и молоко, и ценную верблюжью шерсть, и кобальт с асбестом, и разные редкие земли…
К тому времени, к осени девяносто третьего, нетитульное население оказалось уже в явном и очевидном меньшинстве. Голосов тувинцев, призывающих оставаться с Россией, не слышалось. Случись референдум, его результат был бы, конечно, «выйти».
В Туве тогда было всего два моста через Енисей. Один, Коммунальный, в центре Кызыла, другой, Транспортный, километрах в пяти от города, за кладбищем, возле дач. Мы жили возле первого, и когда листва с деревьев в сквере облетала, мост становился виден прекрасно. И мама рассказывала, как многие часы той осенью стояла у окна и смотрела на едущие по нему камазы. Одни с контейнерами, другие просто с наваленным в кузова скарбом – от шифоньеров до собачьих будок. В оцепенении каком-то стояла и смотрела, не в силах ничем заняться. И ждала звонка насчет дачи, квартиры…
Дачу и квартиру мы выставили на продажу примерно в июле, после покупки этого домика. Планировали продать нашу недвижимость в Кызыле и сразу купить квартиру в Минусинске.
Если бы продажа произошла быстро, то план наверняка бы осуществился. Но потенциальные покупатели просили сбавить цену, а мы боялись продешевить. В Минусинске хотелось тоже трехкомнатную, в хорошем месте, в относительно новом доме. Уже были квартиры на примете. Но с осени цены в Кызыле стали падать, а в Минусинске сначала расти, затем жилье на продажу и вовсе исчезло – всё скупили и наши земляки, и люди из Норильска, Дудинки, других северных городов и поселков, которые, казалось тогда, государство вот-вот бросит. Да и самого государства не станет. И какой тогда завоз продуктов, горючего, зачем одичавшей территории норильский никель?
И в соседнем с Минусинском, более крупном городе, Абакане, тоже скупили. А в Кызыле после принятия конституции к нам стали заходить лишь затем, чтоб осмотреть планировку и сказать: «Хорошая. Подождем. Вы ее скоро даром бросите». И ухмыльнуться.
В итоге удалось обменять квартиру на «Москвич–2141» с небольшой доплатой, которая почти вся ушла на то, чтобы перевезти вещи сюда. Что нам заплатили за дачу, уже и не помню…
Опять же – я писал об этом много раз. И в том, что считаю прозой, и в статьях, очерках. После «Дождя в Париже», который вышел в восемнадцатом году, пообещал себе, что о Туве в этом смысле – как мы там жили, как уехали – больше ни слова. Но что делать, если всё это опять всколыхнулось в душе. Стало печь.