Сотни тысяч людей перемещаются по Украине, бегут за ее пределы. Одни на запад, другие к нам сюда. Одни успевают собрать что-то, другие буквально в том, что на них. Так же бежали русские из некоторых братских республик в начале девяностых. И из некоторых районов Тувы так бежали – лишь бы жизнь спасти. Было.
Нашей семье повезло – никого не убили, не подрезали (обиходное тогда слово было), и вещи вывезли…
В конце девяносто четвертого накал так называемого национального освобождения в Туве пошел на спад. Может, из-за того, что почти все нетитульные исчезли, а скорее всего потому, что случилась Чечня. В республиках России увидели, что федеральный центр готов держать страну в тех границах, какие достались ему в декабре девяносто первого, любой ценой.
Атмосфера если и не во всей Туве, то в Кызыле, как говорится, нормализовалась (более или менее), но десятки тысяч выплеснутых (были, знаю, в их числе и тувинцы) остались вне Тувы. В том числе и наша семья. И надо подвести итог почти тридцатилетней жизни родителей здесь, в деревне из двух сотен домов и в полусотне километров от ближайшего города, жизни на этом клочке земли, в этом трёхоконном домике. Вспомнить уже без всяких беллетристических отклонений.
Ну и девяностые вспомнить. Они действительно набили оскомину, но вот я зашел на днях в аптеку в Екате, а там повсюду: «Витрина на переоценке». И сразу засквозило теми самыми девяностыми и потянуло скупать лекарства. Йод какой-нибудь, бинты, витамины. Ведь рано или поздно пригодится, а сколько они будут стоить тогда и будут ли вообще – вопрос… И с продуктами… В конце февраля супермаркеты рядом с домом опустели. Не полностью, но крупы, макароны, сахар, дешевое подсолнечное масло исчезли. С сахаром до сих пор перебои. Опять же – как не вспомнить о девяностых, не зафиксировать в голове или на бумаге эту параллель?
И еще. Еще… Страшно представить, что там будет совсем скоро – осенью, в декабре. Каким окажется будущий двадцать третий. Лучше вспоминать о девяностых. Тяжелых, казалось, беспросветных, но которые большинство из нас пережило. Переживем ли теперь хотя бы один – от февраля до февраля год…
Летом девяносто третьего деревня радовала глаз. Теперь кажется, что не было ни одного брошенного дома, почти все были свежепокрашены зеленым или синим, с белыми наличниками, и штакетник палисадников тоже покрашен, весел.
Заборы не кривые и не трухлявые, ворота, пускай в основном деревянные (на металлические моды еще не появилось), крепки.
Два больших магазина и пункт приема ягод, грибов, мяса, шкур, черемши. Контора, почта, двухэтажная школа блестит побелкой, детский сад, тоже яркий, с горкой, грибком, желтым песком в песочнице.
Особенно поразил пруд. Он был словно заснеженный от множества гусей. И в первый же вечер мы с отцом с умилением и завистью наблюдали, как хозяева сзывают их. Одни посвистывали, другие пели с берега: «Ути-ути-ути». (Почему-то «ути», хотя были в основном гуси.) И белые комки собирались в стайки, гребли на голоса.
В общем, деревня предстала нам благополучная, даже зажиточная. Наша избушка, чернеющая необшитыми бревнами, порушившийся забор и просевшие ворота выглядели самыми жалкими и бедными. По крайней мере, на нашей улице.
Через несколько дней мы поехали за бутовым камнем – надо было подновить раскрошившиеся завалинки, решили погреб копать под будущим пристроем к избушке и обложить его каменной кладкой. По дороге видели шеренги стоящих тракторов и комбайнов, недавно побеленные, как и школа, коровники, дальше поля картошки, а по ту сторону широкого, напоминающего занесенную землей и заросшую травой стену, увала – море пока зеленой, но уже колосящейся пшеницы.
(Хм, может, это и не пшеница была, а рожь или ячмень – не буду строить из себя знатока, но мне хочется думать, что – пшеница.)
Позже я сомневался в справедливости своего первого впечатления о ставшей нашей деревне. По сути, в деревнях я до того бывал коротко – ездили в лес за грибами и ягодами, заворачивали в какую-нибудь Владимировку или Бояровку купить газировки, конфет, шербета, тушенки (в сельской местности снабжение было лучше, чем в Кызыле, или спрос на эти деликатесики отсутствовал). Те деревни не выглядели симпатичными, а эта… Не исключаю, что я, да и отец параллельно, внушили себе, что здесь красиво, ухоженно, сытно, чтобы не прийти в отчаяние. Соседняя деревня, Знаменка, куда более цивилизованная по сравнению с этой, казалась нам просто нагромождением кособоких избушек и серых двухквартирных домов, которые в советское время называли коттеджами.