А домашней птицы на пруду нет. Гусей и уток держат – иногда я слышу их крики в оградах, – но выпускать на волю боятся. Память о воровстве, а иногда и об откровенных грабежах живет долго, дольше, чем о чем-нибудь добром.
Весной девяносто четвертого, как наверняка и много весен до этого, хозяева отправили гусей и уток на пруд. И те стали пропадать. В основном гуси. Утки-то боязливые, а гуси наоборот: если что – гурьбой на противника. И вот остановится машина – а южный берег у самой трассы Знаменка – Тигрицкое, – выходит человек и хватает гусей за шеи. Обратно нырк, по газам – и всё… Да и свои на воровстве попадались. Тут еще и корма подорожали, а гусям, хотя целыми днями они сами кормятся, вечером надо комбикорма дать не скупясь – на траве и случайных водомерках жира не нагуляют…
Но память возвращает и возвращает на год раньше – в лето девяносто третьего. Хорошее было лето, несмотря на начавшийся и затянувшийся почти на год переезд, на мой побег – ну или попытку побега – в отдельную жизнь.
А к октябрю… Нет, не события в Москве тогда стали для меня началом нового, по-настоящему тяжелого времени, переломом в стране, а то, что случилось в нашем Восточном.
Убирать зерно стали бодро, «с азартом», как сказала, помню, наша соседка по фамилии Дарченко, муж которой был механизатором (кажется, забытое теперь слово); по утрам мы часто оказывались в одно время у колодца, она хвалилась происходящим.
Но через несколько дней ее тон сменился, стала жаловаться, что солярку не подвозят, грузовиков присылают мало и комбайнерам приходится дольше ждать очереди то заправляться, то ссыпаться, чем работать.
На элеватор возникли огромные очереди – машины по суткам не могли выгрузить зерно… Потом объявили: за солярку надо расплачиваться сейчас, хотя была договоренность брать ее в долг, а оплатить потом, после продажи зерна. Но цена на солярку росла, первоначально обозначенная стала смехотворной…
В общем, жалоб у Дарченко становилось всё больше. Многие я не запомнил, но позже, читая очерки Екимова, словно услышал ее голос и поразился: тогда, в девяносто третьем, казалось – это только в нашем районе так, в далекой от столицы Сибири, а получается, точно то же самое происходило и на Дону, да и наверняка по всей стране…
После распада Союза колхозы и совхозы отпустили на волю: диктовать, когда сеять, когда жать, вам отныне не будем, спускать план не станем, решайте сами, зарабатывайте на здоровье. А под конец девяносто третьего оказалось, что, несмотря на хорошие результаты и по зерну, и по сену, по молоку, по мясу, хозяйства оказались должны государству, банкам огромные миллионы. У людей опустились руки. На следующий год многие плюнули на «коллективное хозяйство», оставшиеся работали кое-как – как во времена совхозов…
Одно время был здесь деятельный управляющий Восточенским кустом хозяйства, а по сути, начальник села. Пробовал воодушевить людей, говорил о необходимости покупки грузовиков, а не об их сезонной аренде, о строительстве зернохранилища, хранилища горючего… Бился некоторое время, но сдался – то ли уехал, то ли спился, а может, просто состарился.
В девяносто девятом году в журнале «Новый мир» вышла повесть того же Бориса Екимова «Пиночет». Не про чилийского диктатора-реформатора, а про председателя гибнущего колхоза, который пытается остановить эту гибель. В деревне его не любят, называют Пиночетом…
За несколько месяцев до публикации екимовской повести в «Нашем современнике» напечатали мой рассказ «Прогноз погоды». Главный герой там – директор акционерного общества, а до этого председатель колхоза. Он тоже пытается. Мечется, ругается, грозится.
Схожести наших героев никто, кажется, не заметил, но многие годы я был горд, что совпал с Екимовым. Да и не совпадение это – таких людей наверняка было много. Теперь тоже, наверное, есть, правда, условия уже другие, да и привыкли люди жить внутри своих крепких, глухих оград.
Мяса в магазинах навалом, по продаже зерна за границу мы, говорят в новостях, давно на первом месте. Значит, где-то их выращивают: и зерно, и мясо. И получается, все эти поля, коровники, комбайны, которые везли сюда за тридевять земель, были не нужны. И трудились напрасно, технику изнашивали, горючее жгли – тоже. Зарплаты получали за убыточный труд.
Может, и так. Живут люди в деревне теперь как в городе. Скотину почти никто не держит – ферма закрылась, и ко́рма не украдешь для своих коров и свиней, а покупной дорогущий; трактора износились, косилки рассыпались. Огороды у большинства заброшены – во-первых, с водой для полива проблемы, на колонках штырьки наварены, чтобы шланги не присоединяли, а летний водопровод не фурычит, а во-вторых, овощей в местных магазинах завались, не говоря о рынке в городе с азербайджанскими помидорами, египетской картошкой.