Впрочем, ничего удивительного. Где-то вычитал, что пыль это в основном крошечные кусочки нашей кожи, волокон ткани, волосы, остатки пищи… Если в доме нет людей, никто не готовит и не ест, не курит, не трясет одеждой; если окна и двери плотно закрыты, если нет насекомых, мышей, то пыли и неоткуда взяться…
Да, в домике чистота и порядок. Не знаю, убого выглядит обстановка или нет – я к ней привык. Даже к наклейкам от колбасы, которые мама зачем-то переклеивала на холодильник, на обои, даже вон на серванте есть. Может, прятала под ними царапины и пятна, а может, хотела большей пестроты, яркости. Отрывать эти липкие этикеты «Дымов», «Залихватский расколбас», «Сервелат фирменный» не решаюсь – чувства, что родителей здесь уже никогда не будет, нет. Вот сейчас я стою посреди кухни, а они словно на огороде, во дворе. И вот-вот вернутся.
И я всерьез начинаю их ожидать. Дождусь, покажу, какую замечательную баранину привез, пелядь, расскажу, что у жены беременность протекает хорошо, что заключил с издательством договор на новую книгу…
Нет, никто не идет. Тишина, лишь тикает будильник на серванте. Так же он тикал в октябре, когда я приехал ухаживать за родителями, и в ноябре, когда сидели за этим столом мама, моя жена и я – перед тем как ехать в город хоронить отца. И в феврале тикал, когда я вернулся сюда с похорон мамы, и в мае, когда жил здесь несколько дней, мотаясь то в сельсовет в Знаменке, то в город, собирая документы, чтоб подать на наследство.
Так же тикал будильник многие дни и ночи, когда здесь никого не было. Тикал, тикал, тикал в полном одиночестве.
Еще в феврале я хотел вынуть батарейку, но не стал – без этого тик, тик, тик, тик, кажется, умрет и сам дом. Оставил. Решил: батарейка сядет, и будильник остановится сам. Без моего вмешательства.
Днем я почти не замечаю тиканья, а на ночь убираю будильник под матрас.
Так, надо переодеться, поесть – и за работу. Первым делом – забор. Когда проезжали с Леной мимо него, увидел: один столбик повалился, другой накренился под тяжестью пролета. Вот-вот, если не поменять, весь пролет ляжет, а может, утащит и два соседних с обеих сторон.
Еще весной понимал, что нужен ремонт, но в начале мая земля не оттаяла на глубине, пришлось бы раздалбливать лунки ломом. Адов труд. Решил отложить. А сейчас деваться некуда.
Забор – это второе после травы бесконечное дело. Лес у нас здесь сосновый, а сосновые столбики долго не держатся, да и почва – песок. В нем дерево за пяток лет превращается в труху.
Соседских участков, примыкающих к нашему, нет, поэтому с трех сторон забор только наш, в улицу и закоулки, а с четвертой – пруд. И когда потихоньку, всегда между другими занятиями, более неотложными, заканчиваешь обновлять столбики, слеги, доски, там, откуда начал, уже нужно ремонтировать снова.
Заборные доски хлипкие, в тех местах, где их прибиваешь к слегам, быстро становятся пористыми, какими-то пенопластовыми, и достаточно потянуть на себя, чтобы или сломать, или сдернуть с гвоздей.
Читал: деревья теперь растут быстрее, поэтому не успевают набраться плотности. Это интересная гипотеза. Всё делается быстрее – фильмы быстрее снимаются, книги быстрее пишутся, куры быстрее растут, и вот даже деревья…
Конечно, можно заказать столбики стальные, забетонировать или вовсе профлистом отгородиться от остального мира, хотя это уродливо выглядит. Но мне нравилось возиться с забором, это был некий ритуал, что ли. Как поступать теперь – не знаю. Приезжать наверняка буду реже и короче. Когда маленький ребенок – много не поездишь, надолго не отлучишься.
Да и нет у меня большого желания куда-либо ездить. Наездился. Раньше гнала сюда необходимость поддержать родителей, помочь им. А теперь родителей нет…
За что я благодарен литературе, или литературному процессу, или… как это назвать… В общем, то, что происходит после написания книг и их издания. Благодарен, что побывал во многих городах России, да и по миру покатался.
С две тысячи второго года до девятнадцатого ездил, ездил, ездил. Девятнадцатый вообще получился кочевым. Я даже мысленно попросил ту силу, что выстраивает сюжеты человеческих жизней, чтобы это кочевание притормозилось. Следующий год стал пандемийным, поездки почти не случались, и я этому радовался. Больше писалось, читалось.
А теперь путь в Европу мне и большинству мне подобных литераторов, оставшихся в России, кажется, заказан. Если не навсегда, то надолго.
Слышны намёки: нужно уезжать отсюда, сделав громкое заявление, – тогда ты можешь стать там если и не своим, то не таким замаранным. Может быть, и книги продолжат переводить и издавать. А если ты здесь, тебя воспринимают как соучастника…